Он хотел сказать, что не сидит, а лежит, но говорить не мог, а читать надписи на стене директриса не собиралась. С
Старая мымра…
В этот день в учреждение приехали телевизионщики. Прямо в его день рождения…
Он лежал и смотрел в потолок. Как и всегда…
Мечтал о чем-то своем. О приключениях. О свободе. О возможности пробежаться по песку. Хоть раз. Как всегда…
Через час он услышал стук каблуков.
— Да где же этот туалет! — едва ли не прокричала молодая женщина.
Она открыла дверь.
Встретилась взглядом с ним и замерла.
Она увидела грязное постельное белье, почувствовала затхлый запах вони, рассмотрела исписанную мелком стену и бойницу, заменявшую окно.
Затем был скандал.
Привели богатея, который еще и в правительстве, оказывается сидел.
Он устроил разнос. Нескольких людей уволили прямо в тот же день. В детский дом приехала сто и одна проверка. Количество телевизионщиков превысило все допустимые нормы и пределы.
Говно, брошенное в вентилятор усилиями лишь одной, заблудившейся в старом здании, помощницы депутата, долетело и до самого депутата.
Чтобы как-то, в тот же день, сгладить углы острой ситуации. Он тут же, на всю страну, в прямом эфире, заявил, что берет несчастного инвалида, перед которым провинилось государство в лице ответственных органов, под свою опеку. И сегодня же перевезет его в элитную клинику, которая возвышалась над городом, стоя на высоком холме.
Депутату разве что не рукоплескали. Называли его спасителем всеми брошенного ребенка, хаяли государственный аппарат, который давно бы уже развалился без таких святых людей.
Людям всегда нравились трагичные истории, но со счастливым финалом. И, сколько бы лжи и грязи не было в этих историях, они предпочитали её не замечать.
Но только не он…
Весь день, что депутат носился с ним, когда его, будто экспонат, выставляли на всеобщее обозрение, он видел… видел правду этого убого мира.
Видел правду столь же убоги, никчемных, жалких людей. Которые кроме обмана и предательства не были способны больше ни на что.
Он видел, как хромал тот депутат. Видел, как припадал он на левую ногу и, нет-нет, да хватался рукой за ноющее бедро.
Высокий, тучноватый, с ремнем с железной бляхой.
Той самой бляхой…
Вплоть до того, как за ним не закрылись двери больничной палаты, он так и не выпустил из ладони свернутого, наточенного тюбика зубной пасты.
* * *Так они и сидели. На коленях. Спина к спине. Пронзенные мечами.
Вокруг них стихало буйство красок и молний.
