Сердце некроманта

Я и сама любовалась им — резкими, но такими правильными чертами лица, чувственным изгибом губ, тем, как перекатывались мышцы под кожей, когда он снова потянулся ко мне. Коснулся моей груди совсем невесомо, но и этого хватило, чтобы у меня сбилось дыхание. Склонился, глуша поцелуем стон, пока его пальцы кружили по коже, словно специально не касаясь напряженной вершинки. Прошелся вдоль мышцы на шее — лаская, целуя, прикусывая, и прильнул к моей груди губами.

Меня затрясло. То озноб, то жар волнами пробегали по телу, заставляя изгибаться навстречу ласкам, что-то лепетать, судорожно вцепившись в его плечи, бесстыдно раскинув ноги, потому что только он мог унять ту ноющую тяжесть, что налилась между ними.

Я всхлипнула, когда Дитрих, оставив в покое грудь, неторопливо спустился поцелуями по животу. Прошелся, то прикусывая, то зализывая, по нежной коже бедер — и сладкая судорога пробивала тело от каждого такого прикосновения. А он вдруг прильнул губами к самому сокровенному месту. Я наконец поняла, что имел в виду тогда демон, — но эта мысль не смутила меня, промелькнув и растворившись.

Ни одной мысли сейчас не могло удержаться в голове, когда язык Дитриха нашел какое-то чувствительное местечко, и все, что я могла, — метаться, комкая в кулаках простыню, и умолять, сама не зная о чем.

Я едва не разрыдалась, когда — казалось за миг до того, как сжатая до упора невидимая пружина внутри распрямится, — Дитрих отстранился. Но в следующий миг он навис надо мной и медленно, явно осторожничая, двинулся внутрь.

Я ахнула, но, когда он замер, заполнив меня целиком, качнулась навстречу, вжимаясь в него, — потому что сейчас все было удивительно правильно. Как надо, словно мы в самом деле стали одним, между нами не осталось никаких преград.

Дитрих снова начал двигаться, мешая боль с удовольствием. И я двинулась ему навстречу, подчиняясь ритму, ощущая как с каждым толчком невидимая пружина наслаждения внутри сжимается все сильнее, пока, наконец распрямившись, не выгнула меня в сладком спазме, пока не рванулась из тела протяжным криком.

Движения Дитриха стали неровными, рваными, он замер, запульсировав внутри меня. Прислонился лбом к моему лбу, тяжело дыша.

— Моя Эви.

— Твоя, — согласилась я. — А ты — мой.

— Твой, — прошептал он. — Весь твой.

Какое-то время мы нежились в объятьях друг друга. Потом Дитрих рывком сел.

— Приводи себя в порядок и пойдем.

— Куда?

— В храм. — Он усмехнулся. — Грех прикрыть.