Моему Адаму?
До крови на языке прикусываю нижнюю губу и медленно ковыляю прочь, надеясь, что не встречу их на обратном пути.
Я не плачу. Я не умею плакать и сегодня не тот день, когда нужно учиться.
Тамара Сергеевна долго и тщательно осматривает меня, спрашивает, с каким интервалом проходят схватки, делает записи в карту.
— С ребенком все хорошо? — спрашиваю я, сбиваясь с дыхания после очередных спазмов.
Она кивает, подходит ближе, участливо гладит по руке.
— Полина, позвонить кому-то?
— Нет.
Отвечаю слишком быстро, слишком очевидно впадаю в панику от простого вопроса.
Страшно представить, насколько жалкой я выгляжу. Поэтому быстро, пока еще в состоянии контролировать собственный голос, спрашиваю:
— Когда родится ребенок?
Ожидаю услышать срок в пару часов, но Тамара Сергеевна уклончиво говорит: «Ночью».
Несколько часов я еще пытаюсь держать себя в руках: хожу по палате, занимая мысли повторением английской грамматики. После свадьбы у меня не было шанса попрактиковаться. Почти хочу найти огрехи в своих знаниях, занять себя восстановлением белых пятен, но моя память работает, как часы, и этот спасательный круг громко лопается, чтобы швырнуть меня прямо навстречу рычащей волне.
Я все время проверяю телефон, даю себе обещание, что, если Адам напишет, я обязательно покаюсь во всем вранье, скажу, что ни разу по-настоящему не хотела быть в этот день одна. Обещание дается легко, потому что Адам никогда не писал мне, и не звонил. Потому что для нашего «идеального брака» всегда было достаточно обмена короткими фразами по существу.
Потому что в эту минуту я понятия не имею, где мой муж, но до сих пор чувствую его запах.
Когда за окнами темнеет, и палата наполняется теплым ламповым светом, я чувствую себя корабликом, который до последнего боролся со стихией, но все-таки идет ко дну. Вскрываю последнюю порцию силы и трачу ее на то, чтобы гладить живот, успокаивая Доминика детскими сказками. В голове так много всего намешано, что я окончательно ломаюсь после того, как «Колобок» подходит к трагической развязке.
Я не плачу, нет.
Это истерика, которая заставляет кусать собственные ладони, лишь бы не закричать.
Я в абсолютном вакууме: погружаюсь в безысходность, где поджидают острые пики совершенных ошибок.
Вряд ли в том, что именно в эту минуту я звоню Ире, есть что-то рациональное. Абсолютно уверена, что она не ответит, потому что у нее на этой земле куда более важная миссия, чем утешать недостойную сестру: она любит моего мужа.
Но Ира отвечает.
