— Она зашила порез на голове рабыни и рана не загноилась, - принялся отвечать Иринеос, - взрезала живот наложнице-роженице и снова зашила всё нитками. Картина повторилась: никакого жара и гниения не возникло. У меня так было в самом начале пути: от моего вмешательства кости срастались быстрее и кашель уменьшался.
— Признаки второй ступени не заметил? - продолжал расспрашивать верховный жрец асклепиона так, словно меня рядом не было; не приятно ощущать себя пустым местом, бедные древнегреческие женщины.
— Не заметил, чтобы она могла заглянуть внутрь тела, - пожал плечами мужчина, - хотя…
Он резко остановился и воскликнул:
— А может и может!
— Можешь? - обернулся ко мне Парис.
Я вылупила глаза, сделав их максимально невинными:
— Нет, - солгала я.
— Уверена?
— Конечно, если бы я так могла, разве не глупо в таком не признаться?
— Хмм, хмм, - ничего более не сказав, мужчина продолжил путь.
Гиатрос Иринеос кинул на меня нечитаемый взгляд, но промолчал, интересно, о чём он подумал?
Гиатрос Парис привёл нас в женскую половину асклепиона.
По коридорам тихими тенями скользили мужчины-лекари в белых одеждах и женщины-рабыни, в привычных мне бурых туниках.
Анотатос прошёл вглубь коридора, дождался, когда одна из рабынь услужливо откинет для него полог, шагнул внутрь. Гиатрос Иринеос и я последовали за ним.
В помещении было душно. Пахло какими-то травами, не очень приятными. удушливо прогорклыми.
На топчанах, расположенных тремя ровными рядами по пять коек, лежали женщины. Кто-то тихо переговаривался с соседями, кто-то натужно стонал, кто-то надсадно кашлял, и скорее всего в большей степени из-за царящего здесь резкого запаха и едва заметного тумана, накопившегося после сжигания благовоний.
- Анотатос гиатрос Парис, гиатрос Иринеос, - перед нами, словно из воздуха, соткался молодой мужчина, с совсем ещё жиденькой бородкой, - ваше появление - добрый знак.
Мы только приступили к разговорам со страждущими.
Он говорил и вёл нашу троицу в дальний угол комнаты.
- Она не просыпается. Это жена купца Дориуса Зерваса.
Мужчины своими широкими плечами загородили от меня больную и мне ничего не оставалось делать, обойти их и встать с другой стороны. По всей видимости я снова сделала что-то не так, потому что три пары глаз медленно, но верно наполнились недоумением вперемешку с озадаченностью.
