Сердце Проклятого

 — Охрана, гофоришь? Это не охрана, это, прошти, детшкий шад — штаны на лямках! Я тут как окажался? Ни одного выштрела, один раз по шее дал вашему Годзилле.

Из дверей палаты Шагровского появилась Арин. Вид у нее был растерянный, но счастливый.

— Он живой, — сказала она дрожащим голосом. — Валентин живой, Рувим…

Она обняла профессора, уткнулась лицом в его окровавленную рубашку и заплакала.

Происходящее столь мало напоминало налет, что забытый у стенки молодой врач скорой помощи начал в недоумении опускать руки.

— Ну, ну… — произнес Рувим неуверенно. — Плакать-то зашем? Я же говорил тебе, фто он не мог погибнуть. Идти он шможет?

Арин затрясла головой.

— Нет. Он меня узнал с трудом…

— Жначит так, — решительно отрезал профессор, — смошет ехать! Роман! Шейчас Арин выпуштит твоих людей, но штобы никто не балофался! Убить — не убью, но шкуру попорчу! А шам иди шюда!

— Вы зря комедию ломаете, Рувим, — сказал Стеценко. — Тот, кто вас ищет здесь — мой старинный друг, еще из Союза. Его зовут Шмуэль Коган.

Приличный человек, офицер! Я говорил ему, что ваш племянник просто по времени не мог быть участником организации взрыва! И он, кажется, мне поверил! Сдайтесь ему — безопасность вам обеспечат!

— За пошледние пять шуток мне обещали бежопашность нешколько моих друзей — они ошень влиятельные люди в этой штране. И как только мне ее обещали, так сразу на нас и нашиналась нафтоящая охота. Тфой друг, наферное, хороший парень, но он нас не защитит. Не его урофень.

— Опасаюсь, — Роман опустил голову, — что особого выбора у вас, профессор, не будет…

— Потому, что к одиннадцати Коган будет здесь.

Он приедет допросить вашего племянника. И будет очень рад встретить вас тут!

— Разве Валентина можно допросить в таком состоянии? — спросила Арин. — Он же едва говорит!

— В три часа, перед тем, как лечь отдыхать, я перестал капать ему обезболивающее со снотворным эффектом — необходимости уже не было. В десять вечера ему сделали восстанавливающую инъекцию с витаминами, так что к половине двенадцатого он, конечно, танцевать не сможет, но для беседы будет вполне адекватен.

— У нас дешять минут… — прошепелявил Кац.

— Девять, — поправил стоящий у стены и забытый всеми дежурный по «скорой» врач.

Но на самом деле, девяти минут у них не было.

— Знаешь, Крисипп, — сказал Пилат задумчиво. Он все еще не вынырнул из воспоминаний. — Сначала я смеялся над слухами, как все. Мне были непонятны тревоги Каиафы и Ханнана, озабоченность Афрания.