Сердце Проклятого

Иегуда дождался, пока женщины прошли мимо, и последовал за ними, держась на расстоянии. В конце квартала темнокожая свернула налево, в переулок, ведущий в сторону моря, а гречанка вместе с Мириам зашагали дальше, переговариваясь вполголоса. Еще через три квартала свернула в сторону и гречанка, а Мириам зашагала вперед быстрее, слегка опустив голову, чтобы не споткнуться на мостовой. Иегуде хотелось окликнуть ее немедленно, но он, сам не понимая почему, этого не сделал, а продолжал следовать за Мириам по улицам Эфеса неслышной походкой разведчика.

Жила она далеко, идти пришлось более получаса. Домик Мириам прилепился к скале над самым морем.

Здесь, на окраине, здания стояли не так плотно, как возле порта, между ними находилось место и пожухшей от солнца траве, и кривым оливам с мелкой пыльной листвой. И море здесь уже отчетливо слышалось, не заглушаемое городским привычным гулом: шептались волны, набегавшие на берег из дрожащей, пронизанной лунным сиянием темноты, а каменные строения, не такие ухоженные, как в центральных кварталах, но все же построенные основательно и прочно, подходили к самому обрыву, под которым пенилась и вздыхала пахнущая водорослями волна.

У крыльца ее жилища росли какие-то здешние цветы со сладковатым печальным запахом, несколько персиковых деревьев с шершавой потрескавшейся корой, раскидистая фига, опершаяся ветвями на невысокую каменную ограду. По сложенной из грязно-белого известняка стене ползли лозы дикого винограда и несколько побегов плюща.

Она всегда любила цветы…

— Мириам! — позвал он негромко, когда ее рука коснулась калитки.

— Мириам, — повторил он совершенно чужим, дрожащим голосом и остановился, не дойдя до женщины, которую никогда не мог изгнать из своих воспоминаний, каких-нибудь полтора десятка шагов.

Она медленно повернулась, вгляделась в разбавленный лунным светом полумрак и нерешительно спросила:

Оклик не испугал ее, может быть потому, что до дверей дома было рукой подать, и она чувствовала себя в безопасности, а, может быть, потому, что Мириам никого и никогда не боялась. Бояться было не в ее характере.

— Это я, — сказал он, выходя из густой, словно чернила каракатицы, тени на лунный свет.