Но Клюев был почти уверен в том, что войну с Абхазией Грузия проиграет, несмотря на численный перевес. Если бы эта разношерстная, неуправляемая толпа еще состояла из личностей типа былинно-бесстрашного Дата Туташхиа, то расклад был бы не самым худшим, но в действительности армия Грузии, по убеждению Клюева — убеждению, тщательно скрываемому от Тенгиза — была сбродом халявщиков, разгильдяев и заурядных хулиганов, разве что только «очень вспыльчивых» («Ты думаешь, если грузин вспыльчивый, его дразнить можно, да?!»).
К такому мнению Клюев пришел еще в прошлые посещения им Грузин. Его всегда приглашали «на семейные торжества» — если не свадьба, то день рождения. Участие в «торжествах» было основным занятием Клюева за последние полтора года. Рапорт он подал месяца через два после событий, названных знаменательными и судьбоносными, событий в месяце августе, название которых вслед за новыми Робеспьерами-Отрепьевыми все стали произносить с ударением на третьем слоге. И звание капитана ему досрочно (досрочно ли, в таком-то возрасте?) «кинули», и относительно жив-здоров, штопали-латали совсем по мелочам, а рапорт все же подал.
Жизнью он рисковал, можно сказать, в охотку, из спортивного интереса, потому что деньги, зарплата, с позволения сказать, на пятую часть не покрывала его усилий, его нервных и физических затрат энергии. Но видеть и понимать, что кто-то, прикрываясь твоей задницей, делает себе «красиво», взбирается все выше, и выше, и выше по лестнице власти, Клюеву на тридцать втором году жизни уже наскучило.
То ли еще будет, сказал он себе после бузы в белокаменной, те ли еще хваткие ребята объявят себя очередными спасителями Отечества, оставив преподавание марксизма-ленинизма или прочей муры в вузах и академиях, оставив грызню за теплые места в авангарде рабочего класса, в цитадели чести-совести, взгромоздившись на броневички («Я, батенька, после т’гоячка, такую фигню с б’гоневичка нес, что потом в 'Газливе п’гишлось отсиживаться») и высокие трибуны.
И «предчувствия его не обманули», как часто повторял о себе Клюев.
Одна кодла свалила другую. Образовалась независимая Россия. «С кем ты?» — орали с экрана телевизора, с площадей, заполненных толпами пожирателей вареной колбасы и серых макарон. «А ни с кем», — спокойно отвечал Клюев. Каждый за себя, один Бог за всех (ох, за всех ли?). Они, эти ребята-демократы, с кем были? Один на пятом десятке прозрел, другой на седьмом — не тем занимались, не в то верили, не в ту дуду дули.
