Серый кардинал

Сейчас наличествует талия, о-очень высокая грудь, слегка тяжеловатые бедра и длинные ноги. В Барселоне год назад пылкая гречанка по фамилии, кажется, Путулиду выиграла стометровку с барьерами, очень ее напоминает. Хотя в случае с чемпионкой не обошлось без подарка судьбы, заставившей явных фавориток грохнуться за десяток метров до финиша, страсть и желание лаже на телеэкране просматривались. Страсть и желание, они всеохватны, это не только желание быть первой с спорте, как та Путулиду, или в бизнесе, как эта Ставраки.

Подружка Клюева тоже смогла бы махать над барьерами своими длинными мускулистыми ногами, но она выбрала иное занятие. Наверное, Клюев охарактеризовал ее точно, хотя и откровенно цинично: кобылица с мозгами лисы. Такое вот неизвестное биологии межвидовое скрещивание. Да, лицо ее можно назвать безупречно совершенным, очень привлекательная мордашка. Но... То, что называется печатью похоти, эгоизма, примитивной хитрости и даже жестокости явно наличествует. »

Бирюков продолжал рассматривать Ставраки: большие карие глаза, густые соболиные брови, ровный нос с тонкими трепещущими ноздрями, четкая линия губ, к цвету которых так и напрашивалось пошловатое определение — коралловые. Почти не подкрашены губы.

Вдоволь налюбовавшись директрисой фирмы «Фея», Бирюков, наконец, ответил на ее вопрос — по какому он делу и кто такой.

— Лина, я друг Жени Клюева.

— Очень приятно, — произнесла Ставраки, приоткрыв ослепительно белые зубы. Прозвучало это с подтекстом: «Здравствуй, здравствуй, хмырь мордастый», и Бирюкову показалось, что Клюев, пожалуй, переоценил степень своего влияния на нее.

Вздохнув, он подал Ставраки записку:

— Вот, Женя просил передать.

Она взяла сложенный вдвое лист бумаги, отошла в угол, села за стол, жестом пригласила садиться Бирюкова. Пока Ставраки, сдвинув свои фото- и киногенические брови, читала записку, Бирюков прикидывал варианты ее ответа.

Все возможные варианты можно было усреднить одним: «Он что, ошизел?!»

Но, оторвавшись от чтения эпистолы, Лина подняла на него глаза, в которых читалась озабоченность:

— А почему он сам не пришел?

— Не смог. Там ведь написано.

— Ну... «обстоятельства никак не позволяют.» Что за обстоятельства?

— Да как вам сказать... Не хочет он, чтобы его кое-кто увидел.