Шанталь. Ход королевы

– Роза! Когда же ты уже запомнишь, что меня зовут Розой, а не как-то иначе? Уйди, оставь меня в покое, – борясь с эмоциями, буркнула я в ответ и сильно вздрогнула, когда почувствовала его теплые руки на своих плечах.

– Роза, Шанталь, Шарль… Какая, к дьяволу, разница? Посмотри, – он указал рукой на простирающееся за окном море, блестящее и переливающееся в свете луны, в этот самый момент выглянувшей из-за облаков, – и скажи мне, что ты видишь перед собой?

– Море? – неуверенно откликнулась я.

– Море, – подтвердил он. – «Море посреди Земли», «Сирийское море», «Византийское море», «Западное море», «Великое море», «Море филистимлян», «Чистое белое море», «Среднее море», «Средиземное море»… каких только имен не придумывали для него народы, веками населяющие его берега… Но разве оно от того изменилось? Поменяло цвет? Размер? Глубину? Нет, оно осталось тем самым морем, которое ты видишь перед собой, и как его ни назови, оно от этого не изменится.

То же самое и с тобой. Назовись ты хоть Амбруазом или Бертраном, для меня ты навсегда останешься зеленоглазой сиреной, без которой мне не мила жизнь и ради одного-единственного взгляда которой я готов бросить вызов всему миру.

Мягко развернув меня к себе, он осторожно убрал упавшую на лицо влажную прядку волос и привлек к себе на грудь туда, где в спокойном ритме билось его сердце:

– Если бы ты внимательно меня слушала, то уже в самом начале поняла, что я имел в виду, говоря, что нас с Бутом связывает память об любимом нами человеке.

Ниссы не стало позапрошлой весной. Всегда отличающаяся хрупким здоровьем, она не выдержала тяжелых родов и умерла у меня на руках, произведя на свет мертвое дитя.

Общее горе несколько сблизило нас с Бутом. В память о той, кого мы оба любили, между нами воцарилось некое подобие мира, который будет длиться до тех пор, пока каждый из нас соблюдает договоренность не совать нос в дела друг друга.

И знаешь, лично мне ни при каких обстоятельствах не придет в голову нарушить перемирие с человеком, являющимся фактическим хозяином Тахмиля и которого до смерти боится сам Ангус.

«Какой ужас! Бедный Патрис! У него такое несчастье, а я, вместо того чтобы облегчить его боль, добавила ему новых забот».

Контролировать себя становилось все сложнее.