Шелест 2 (СИ)

— Может так, может нет. Только главное тут не это. Милославские родственники императору, но Дмитрий Григорьевич яро противится стремлению Петра Ивановича вернуть себе всю полноту самодержавной власти. И тут государь включает в очерёдность престолонаследия меня, минуя род Милославских.

— Взбрык императора, ваше престолонаследие, да плюс старые обиды на вашего батюшку. Хм. Гремучая смесь получается.

— Вот и я о том же.

— Ну что же, показаний пленников вполне достаточно для начала дознания, — заметил я, и уточнил, — разве только от Кирьяна нужно будет избавиться.

Дворяне конечно привилегированный класс, но это вовсе не означает, что чернь абсолютно беззащитна. Беглеца следует передать страже, а уж они-то разберутся, кто он откуда, зачем и кому его следует вернуть. Наносить же узор «Повиновения» не имея соответствующей купчей, себе дороже. Лучше убить, тогда можно отделаться вирой, а так отправишься на каторгу, камень ломать или руду добывать, это уж как карта ляжет.

— Нет. Ты избавишься от всех пленных. Нам эта обуза ни к чему, — холодно произнесла она.

Хм. А ведь пожалуй и приказала. Спокойно девочка, не тебе мне приказывать. Я конечно со всем уважением, но ты пока ещё не доказала, что имеешь на это право, а социальный статус и твой титул для меня ничего не значат.

— Тайной канцелярии понадобятся свидетели, чтобы прижать Милославского.

— Их показания лишь косвенное свидетельство и не могут быть восприняты в качестве доказательств.

— Иными словами, Иван Митрофанович не станет заморачиваться официальным следствием, а ударит в ответ, — закончил я за неё мысль.

— Батюшка уже давно ударил бы в ответ, да так, что пух и перья, если бы только доподлинно знал куда бить.

— А не боитесь, что он моет спровоцировать гражданскую войну?

— Батюшка умён. Так что, всё взвесит и сделает как надо.

— Ну что же, как скажете, Мария Ивановна. Кирьян, знаешь где Унгерны хранили награбленное?

— Особого секрета от нас не делали, — спокойно пожал плечами тот."

"Вот странное дело всё же. При нём открыто рассуждают, что оставлять в живых его нельзя, а он и бровью не повёл, готовый мне верно служить.