Мол, спасибо, милая, но ступай, пожалуйста, за водой. Очень хотелось остаться в такой интимный момент без свидетелей.
Это было удивительно – рассматривать в отражающей поверхности чужое лицо, повторявшее за мной все движения. Искать и не находить родные морщинки, родинки. Вместо блекнущего с возрастом, размыто-серого цвета, видеть в глазах тот же оттенок, но яркий, с сочным тёмным ободком вокруг радужки.
Провела пальцами по гладкой, бархатистой щеке, вспоминая свои собственные черты. Я, конечно, старалась следить за собой.
И в свои почтенные годы выглядела достойно. Но как состязаться с юностью, которая сама по себе – украшение?
В голове всплыл образ – немолодая, но ещё бодрая худощавая женщина с короткой стрижкой тёмных волнистых волос. Разумеется, тщательно крашеных.
В противоположность привычной причёске, теперь мою голову венчали две растрёпанные каштановые косы, сколотые на макушке так, чтобы только не мешали. Мода, что ли, такая?
Хотя нет, волосы Рози были уложены вполне элегантно.
- Надеюсь, эту шевелюру так смешно скрутили исключительно ради удобства на время болезни.
– я задорно подмигнула девушке в зеркале, поиграла густыми подвижными бровями и даже послала воздушный поцелуй.
Приятно очерченные розовые губы отражения послушно повторили жест.
Надо отметить, что мои опасения оказались напрасными. Я про возможную родственную (с
Ральфом) пресность во внешних чертах. Было, конечно, что-то общее у нас с братом – нос,
например. Нос – точно фамильный, одинаковый на всех. Канонически ровный и аккуратный.
Уши вот тоже похожие – маленькие и плотно прижатые к черепу. Овал… пожалуй, мой подбородок выглядел острее, но в целом…
- Да, в целом – родня. – ещё раз критически осмотрела себя в зеркало.
И сделала вывод, что таким неинтересным Ральфа делал даже не более светлый цвет волос
(бровей и ресниц), а постное, отсутствующее выражение лица. И бледность кожи, не тронутой никаким намёком на румянец.
Ещё одно любопытное наблюдение: я теперь была барышней молодой, но не такой уж и юницей.
Лет, наверное, двадцати пяти – двадцати семи. Тоже неплохо. Это обстоятельство давало надежду на некоторую широту самостоятельных действий.
- Послушайте… это так обстановка, что ли, действует? – я, вдруг, озадачилась совсем другим вопросом.
Просто, не в первый уже раз поймала себя на том, что выражаться как-то стала…
витиевато. Эдаким винегретом из привычной речи и чужой. Или всё-таки остался в этом теле некий отпечаток сознания прежней Корин? Очень возможно.
