Шестерки умирают первыми

И если, упаси бог, мне в голову стали бы закрадываться подозрения насчет тебя, у меня были бы связаны руки. Я не смогла бы задать тебе ни одного вопроса, потому что постоянно наталкивалась бы на твой недоуменный и обиженный взгляд: «Ты что, меня подозреваешь? Ты мне не веришь?» И как бы я сказала тебе, что не верю, что подозреваю? Мне что же, служебной карьерой жертвовать, только чтобы не испортить отношения с тобой? Сегодня мне было бы лучше и проще, а завтра я бы волосы на себе рвала. Поэтому я и не хочу менять ситуацию.

Пусть она останется такой, как есть на сегодняшний день. Да, мне сегодня тяжело с тобой разговаривать, ты настроена враждебно, ты обижаешься на меня, но я это как-нибудь переживу. Зато потом, если я буду на двести процентов уверена в твоей невиновности, я буду точно знать, что этому есть объективные причины, а не мое слепое доверие к человеку, которого я когда-то, я подчеркиваю, когда-то давно знала.

В кухне повисло недоброе молчание. Настя закурила еще одну сигарету, сделала несколько затяжек.

— Мы можем изменить ситуацию только в одну сторону. Если тебе неприятно общаться со мной, я сейчас уйду, и ты меня больше не увидишь. С тобой будет работать другой сотрудник. Но для тебя это в принципе мало что изменит, потому что подозревать тебя я все равно буду. Так как, Ира? Будем работать или будем эмоции жевать?

Ирина медленно отошла от стены и села на табуретку возле стола.

— Я сделаю еще кофе, — сказала она, не глядя на Настю, и стала засыпать в стоящую на столе кофеварку смолотый кофе.

 — Ты можешь задавать свои вопросы.

— Может, улыбнешься для приличия? — пошутила Настя, стараясь сгладить возникшую неловкость.

— Нет уж. Отвечать буду добросовестно, это я тебе обещаю, а с улыбками не получится.

— Обиделась?

— А как ты думаешь? — Ирина подняла голову и вызывающе посмотрела на Настю. — А ты бы не обиделась на моем месте?

— Наверное, обиделась бы, — призналась Настя. — Ладно, так и останемся. Я — со своими подозрениями, ты — со своей обидой.

Нам нужно будет научиться жить с этим. Тогда начнем. Почему Тарасов пришел в тот день на работу так рано?

— Не знаю.

— Он ничего не говорил в пятницу о том, что в понедельник с утра у него назначена какая-то встреча?

— Нет, не говорил.

— Может быть, он должен был ждать чьего-то звонка в понедельник утром?

— Мне об этом не известно.

— С кем из работников Совинцентра Тарасов общался в те четыре дня, что он проработал в вашем отделе?

— Мне трудно сказать.