Шевалье

В стратегиях прошлого десятилетия это всё было как-то сильно попроще. Нанял солдат в казарме, и пошёл ими пушить вторую базу, пока противник не успел развернуть там минеральные линии, или чего лучше, ушёл в быстрый крейсер и захаррасил меинбейз… Так, куда-то меня снова не туда понесло.

Отряд, обогнув брошенную телегу, неспешно двинулся дальше по тракту. Ехали молча. Парни за сегодня порядком устали и хотели лишь одного — поскорее добраться до города.

Солнце начинало клониться к закату, когда мы добрались до первых городских предместий.

Это были просторные поля, раскинувшиеся почти что до горизонта. Когда-то тут колосилась пшеница, но сейчас землю покрывали лишь едва-едва пробивающиеся к свету стебли прорастающих зёрен. Вскоре на дороге нам попались и первые люди. Первые, за всё время долгого путешествия.

Это была группа крестьян. Человек десять, чахлая кобыла и телега, на которую были загружены брёвна. Одно колесо у повозки подломилась, и теперь эта братия спешно распрягала ту самую лошадь и перекладывала в мешки самый ценный скарб.

Выглядели они ощутимо богаче тех оборванцев, что встретились нам возле Деммерворта. Опрятные, пусть и простые рубахи, чистые штаны, подпоясанные расшитыми поясами, чёботы. На одном из них виднелись даже самые настоящие кожаные сапоги, с высоким голенищем, каблуком и твёрдой подошвой. Видать, эти края война затронула не так сильно, как земли, ныне именующиеся ничейными.

— Эй, добрые люди, — крикнул им я, чуть привстав на козлах, — Далеко тут ещё до города, не подскажете?

Крестьяне поначалу опешили и опасливо попятились назад, глядя то на меня, то на моих спутников.

По правде сказать, у них были все основания, чтобы испугаться. Видок у меня был ещё тот. Заросшее клокастой щетиной лицо, бугристый шрам через всю левую щёку, сальные патлы, собранные на затылке в небольшой, неаккуратный хвост, хищный взгляд прищуренных серых глаз, кривая ухмылка, отсвечивающая чёрной дырой выбитого зуба (обронил на одной из тренировок) и меч, притороченный рядом. В лучшем случае, я походил сейчас на обнищавшего наёмника, а в худшем — на дезертира или головореза с большой дороги. Приличный человек, будь то крестьянин или купец, от таких старается держаться как можно дальше.

— А вы, сами, господин, значица, кто будете? — осторожно поинтересовался тот мужик, у которого были дорогие сапоги.

— Наёмники мы, — своё имя я решил пока оставить в тайне.