И в глазах был — лед.
Смерть.
А потом он увидел меня.
И моментально. Вот в ту же секунду…
Тепло. Так тепло. Обволакивает меня, греет, до легкого жжения.
Восхищение, нежность, внимание, легкая тревога…
Мамочка моя!
Разве возможно так смотреть?
Разве возможно? За одну секунду? Мне это кажется, может?"
"Я машинально стараюсь закрыться от этого. Это слишком, просто слишком для меня. Это как оголенного провода коснуться.
Прикладываю руку к горлу, зачем-то запахиваю ворот простенького халатика.
Зачем?
Он переводит взгляд с лица на мои пальцы у горла.
Зрачки расширяются, как у зверя.
Шаг ко мне.
Я ахнуть не успеваю.
Подхватывает. Держит. Смотрит.
Еще шаг.
Кухонный стол уравнивает нас в росте немного.
— Олька… Красивая…
Шепот. Такие простые, такие обычные слова. Отчего же так горячо? Отчего так остро?
Целует. Больно. Но даже не морщусь. Потому что боль — сладкая. Такая, какая должна быть. Такая, какую хочется.
Тихий, низкий стон. Это я? Да? Я так могу?
— Олька…
Рывок за бедра ближе.
Инстинктивно обхватываю ногами. Белья на мне нет, забыла совсем, только халатик успела накинуть.
И когда он это выясняет, то жарко и взволнованно выдыхает.
Дергает молнию на джинсах. Я не смотрю вниз. На него смотрю. Только на него. В глаза, где зрачок словно пульсирует, гипнотизируя меня.
А потом еще рывок.
И боль.
Острая! Кажется, еще сильнее, чем в первый раз! Еще больнее!
А я даже закричать не могу! Потому что оторваться от него не получается. И то, что мне больно, только слезы, из глаз брызнувшие, выдают.
И Олег притормаживает. Целует. Щеки мои гладит, шепчет тихо:
— Не бойся, не бойся, Ольк… Все хорошо, все хорошо будет…
И опять целует. В разбитые губы. И это тоже больно. Но, когда он делает первый толчок, отчего-то я льну крепче к его сухой жесткой груди. Словно защиты ищу. От него самого.
И затем только выдыхаю в такт движениям во мне. Держусь за плечи, обхватываю ногами. Он ускоряется, все больше теряет терпение.
Наконец, просто укладывает меня спиной на стол и за бедра двигает на себя.
А я стола только лопатками и головой касаюсь, все остальное — на весу. Талия изгибается, как пластилиновая, руки цепляют край стола. Стол скрипит. Но держится. Он тоже старожил, как и все в моей квартире, довоенный еще. Помнит моих бабушку, дедушку, папу и маму. Но, наверняка, такого никогда не видел.
Мне по-прежнему больно, но мозг заволакивает мутью. И не последняя причина этому — он.
