— Вадик, дорогой, ну ты же сам знаешь, как устроен мир. Везде схемы, везде посредники. Я не первый и не последний, кто через кого-то гоняет деньги. Разве ты сам никогда не пользовался удобными возможностями?
— Нет, Лёва. Я играю открыто.
— Верю, верю… — с ухмылкой тянет он. — Поэтому ты здесь, в моем казино, а не в суде и не в налоговой? Давай честно, Вадик, мы оба не святые.
Я наклоняюсь вперед, касаясь пальцами лакированной поверхности стола.
Так, чтобы лучше видеть его сытую морду.
— Разница между нами, Лёва, в том, что я знаю, когда остановиться.
А ты — нет.
— Да где бы ты был, малыш, если бы старый мудрый Гельдман тебя уму-разуму не научил. Вадик-Вадик, по живому режешь. Я же тебя как родного сына любил.
Сына, блядь.
Лёве пятьдесят стукнуло в прошлом году. Да и выглядит он явно получше всех своих одногодок. Не был бы такой сукой, я бы его даже уважал за то, что держит себя в руках, не заплыл жиром и в тонусе.
— Давай только без этого цирка, Лёва. Я к тебе не за ностальгией пришел. И отцом ты мне никогда не был.
Мы оба знаем, нахрена я здесь.
— Заматерел Вадик — это все понятно. А за базар ответишь? А то, говорят, ты борзеть сильно начал. Плечи развернул, тут прижал, там отжал. Людей нормальных из разных правильных рабочих процессов выдергиваешь. Кушать всем хочется, дорогой мой. Не у всех же жопная чуйка на бабло, как у тебя.
Он слегка прищуривается, и тоже наклоняется. Трет подбородок, где у него глубокий уродливый шрам.
— Юрку Завольского зачем-то обидел, — прищелкивает языком.
— Чем тебе человек помешал?
— Да я его пальцем не тронул. — Растягиваю рот в издевательской улыбке. И уже откровенно стебусь: — Зуб даю, Лёва.
— Ох уж этот непуганый молодняк — как нехуй делать правильного человека в землю уложить.
— Ох уж эта непуганая старая гвардия, — подхватываю и развиваю, — только прижал — и сразу инфаркт.
— А Серегу Таранова…
Я просто слегка прищуриваюсь — и Гельдман захлопывает пасть. Даже типа извинение какое-то корчит на роже.
— И чего я тебя, сучоныша, тогда не грохнул, а?
Гельдман смеется — он реально жалеет, что я тогда не сдох.
Я тоже улыбаюсь. Мысленно благодарю за урок на всю жизнь.
— Вы пока маленькие — такие потешные, — продолжает упиваться, как он сам свято верит, игрой на моих нервах. — А как вырастаете — от рук отбиваетесь, старших уважать перестаете.
— Тебе мои отели зачем понадобились, Лёва? — возвращаю разговор на правильные рельсы. Так он долго языком чесать будет — попиздеть Гельдман любит.
