— Ерзаю, развожу колени как долбаная балерина у станка.
— Больше никаких сцен, Крис, — отчеканивает Авдеев, демонстративно — да, блядь, именно демонстративно! — пряча вторую руку в карман пальто. — Я с тобой, маленькая, ничего через еблю решать не буду, поняла? Я хочу видеть, что ты понимаешь на что соглашаешься. Мы вместе в этом, и ты должна взять на себя ответственность — за свои эмоции, за ожидания, которых не будешь строить по крайней мере в ближайшее время, и за доверие мне. Потому что я больше не собираюсь бодаться с твоими фокусами каждый раз, когда не отвечаю на сообщение через две минуты или улетаю из страны.
— Или…? — я спрашиваю и тут же прикусываю язык, потому что мне не нужен этот вопрос.
Потому что я не хочу, чтобы он ответил. Не хочу знать это долбаное «или».
Хотя уже знаю.
— Или все, Крис.
Я чувствую себя такой ужасно глупой и безобразно смешной.
Беспомощной.
Маленькой девочкой, которая сидит под той лестницей и повторяет детскую считалочку, потому что не хочет слышать, но все равно слышит.
Только сейчас я понимаю абсолютно все, на что подписываюсь.
Это билет в один конец.
«Мы» не про любовь. «Мы» — про мое разъёбанное сердце.
Хочешь, чтобы я положила его к твоим ногам, Тай?
Бери, видишь, мой белый флаг в крови.
Если бы во мне была хоть капля ума — я бы послала его нахуй, как других до него.
Встала, гордая и дерзка — и осталась бы в его жизни яркой кометой со штангой в соске, от которой у него встает, как по команде.
Но я сдохну, если уйду.
Сделаю три шага от него — и истеку болью и кровью.
Прости, папочка… Умоляю, пожалуйста, прости…
— Я согласна, Тай, — тянусь к нему снова, и на этот раз получаю все — обнимающие меня до хруста костей руки, горячее тело, запах, отравляющий и воскрешающий одновременно, жадный поцелуй и хозяйничающий в моем рту язык.
Счастливо смеюсь в его губы.
Даже если мое счастье — это зыбучий песок, и он уже прямо сейчас начал затягивать меня в медленную мучительную агонию.
— Ты охуеть какая шоколадная на вкус, — лыбится в ответ Авдеев, мягче, игривее.
— Это все конфетки. Признавайся — купил их в какой-то дорогущей кондитерской, за цену хорошей шоколадной фабрики?
— Неа, тупо в дьюти-фри, — дергает уголком рта, и жмурится, потому что видит — я бешусь, даже зная, что это чистой воды стёб. Наклоняется к моему уху, задевая его теплым дыханием. — Правый карман, Барби.
