И, само собой, очередь. К счастью, движется она быстро.
— Здесь, Тай, делают историю, — говорю я, когда мы наконец добираемся до прилавка. — И лучшую пепперони в этом городе.
Мы берем два огромных куска пиццы на тонком тесте, с пузырящейся моцареллой и острыми кружочками салями, и две колы в бумажных стаканчиках. Находим свободный столик у окна. Заяц устраивается на соседнем стуле, вызывая улыбки у окружающих.
— Ну, и как тебе, ценитель высокой кухни? — спрашиваю, с наслаждением откусывая первый кусок. Сыр тянется, соус пачкает подбородок, но мне абсолютно пофигу.
Это настоящий оргазм. Гастрономический.
Вадим смотрит на меня, потом на свой кусок пиццы. Усмехается.
— Не ПП, определенно, — говорит, откусывая внушительный кусок, — но… вкусно.
Мы едим молча, наслаждаясь вкусом и моментом. Я смотрю на него — на то, как он сосредоточенно жует, как чуть хмурит брови, как уголок его губ пачкается соусом. И в этот момент он кажется мне таким… обычным.
Таким настоящим.
Родным до боли.
«Брось меня», — вертится на языке самое правильное, что я могу сказать в этот момент, но я проглатываю его, наивно веря, что вкус расплавленной моцареллы заглушит послевкусие.
Нихуя.
— Расскажешь о своей семье, коза? — спрашивает неожиданно без подготовки, когда мы уже почти доели. Голос у него тихий, почти серьезный.
Я замираю с куском пиццы на полпути ко рту. Вопрос застает меня врасплох. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле. Семья. Он никогда раньше не спрашивал. Никогда не интересовался моим прошлым.
Почему сейчас? Что изменилось?
Паника холодной змеей начинает обвивать мои внутренности.
Он что-то знает? Гельдман? Дэн?
— А что… что именно ты хочешь знать? — стараюсь, чтобы голос не дрожал, но получается хреново.
— Все, что сама посчитаешь нужным рассказать. — Авдеев смотрит на меня спокойно, но я чувствую, что этот взгляд пробирает меня насквозь. — Родители, братья, сестры… Как ты жила до того, как решила покорить Нью-Йорк.
Я откладываю недоеденный кусок пиццы.
Аппетит пропал. Мгновенно.
Что я могу ему рассказать?
Правду? Ту самую, которая похоронит меня под обломками его ярости и моего предательства?
Ложь? Но врать ему в глаза, после всего, что между нами было… я не смогу. Не сейчас.
Приходится выбирать что-то среднее. Полуправду. Ту самую, которая, как известно, хуже любой лжи.
— У меня никого нет, Тай, — начинаю я, тщательно подбирая слова. — Маму я почти не помню. Она умерла, когда я была совсем маленькой.
