Школьный Надзор

– Тогда я тоже напишу рапорт. Куратор от местной ячейки Инквизиции угрожает старшему по группе, который подчиняется непосредственно Европейскому Бюро. Слепки памяти и ауры прилагаются.

– Европейское, говоришь? Читай!

Александр небрежно щелкнул пальцами, в воздухе обрисовался мерцающий свиток и тут же развернулся. По витиеватым строкам бежали искры, подсвечивая буквы, словно текст песни в караоке. Обычно так раскрывается Великий Договор. Куратор сделал еще один жест, как будто мягко подталкивал невесомый документ.

Младший надзиратель внимательно и неторопливо изучил все от начала до конца. Спешить было некуда, наоборот, следовало тянуть время.

Если бы документ был напечатан на бумаге, то получилась бы всем бумагам бумага. Похлеще той, что требовал профессор Преображенский в управу на Швондера. Фактическая! Настоящая! Броня! Почти такая же, как выданная кардиналом Ришелье известной литературной героине.

В общем, это была первая реальная индульгенция, увиденная Дмитрием.

Подпись он не сумел разобрать, зато печать узнал. От Европейского Бюро печать. Большая. Круглая. Подлинная, не спутаешь.

– Прочитал? – осведомился Александр.

Индульгенция неожиданно погасла, как будто Александр нажал какой-то сумрачный тумблер и обесточил подсветку.

– Ты переходишь в мое непосредственное подчинение! Твой первый приказ – принеси все, что сотворила девочка.

– Я должен поставить в известность свое прежнее руководство, старшего надзирателя Лихарева, – лучшее, что нашел сказать Дмитрий.

– Нет необходимости. Ты перейдешь обратно в его подчинение, как только будут переданы и оформлены все артефакты. Согласия руководства Надзора не требуется.

«Как я не спрашивал согласия водителя, – подумал Дмитрий. – Все у нас так. Во имя Договора».

– Выполняйте приказ, инквизитор Дреер!

– Вы сказали: все, что сотворила девочка? – Дмитрий тоже перешел на официальный тон.

– Не играй словами. – Александр вернулся к своей обычной манере разговора. – Книга наверху, сыворотка при девочке. Если ты попытаешься это все спрятать или уничтожить, я, во-первых, пойму, а во-вторых, не позволю.

– Я буду жаловаться. Инквизиция не вправе привлекать детей к операциям.

– Твое право. Пиши, жалуйся. Но сейчас – выполняй.