- Я? Да побойтесь Бога, бессовестные! Разве можно так на женщину клеветать? Я ребенка с трудом на руки беру, упасть боюсь!
- Вы чего издеваться придумали?! – рявкнул на них Яичкин, грозя плеткой, которую вынул из сапога. – Дурака из меня делаете?! Да я вас в кутузку закрою, чтобы сказки не сочиняли!
- Ваше благородие, правду мы говорим! Вот вам крест! – перевязанный перекрестился и рухнул на колени. – Истинно она! Мал клоп, да вонюч!
Я зло прищурилась. Это он меня клопом назвал?! Мужики таращились на меня, а я поднесла пальцы к глазам, потом повернула на них, давая понять, что слежу за ними.
После провела большим пальцем по шее, сделав зверское лицо.
- Вот! Вот, ваше благородие! Она грозит нам головы отрезать! – завопил «Вертер». – Это ее, гадину рыжую, в каталажку надобно!
- А ну-ка, вон пошли отсель! – квартальный замахнулся на них плетью. – И чтобы я ваши поганые рожи больше не видел! Придумали черт-те что, от ужина меня оторвали! Ироды проклятые!
Егор и Терентий не стали дожидаться, когда их отходят плетью, и помчались прочь.
Яичкин же повернулся ко мне и сказал:
- Прошу прощения, Елена Федоровна. Не хорошо получилось… Наплели такого, а я и поверил!
- Ну, это вообще, ни в какие ворота! Обвинить меня, что я двоих здоровенных мужиков покалечила? – гневно произнесла я, а потом всхлипнула: - Обидно… Я одинокая, без мужа осталась, дите маленькое на руках…
- Будет, будет, сударыня… - квартальный смущенно покашлял, приглаживая усы.
– Ежели кто вас обидеть еще вздумает, сразу ко мне обращайтесь. Угомоним!
- Благодарю вас! Вы очень добрый человек! – я вытерла сухие глаза. – Может, усы подровняем? Или форму сменим? Вы такой видный мужчина, а усы как у мужика! Вам пойдет форма «подкова»!
- А вы что ж, Елена Федоровна, понимаете в этом? – Яичкин удивился. – Первый раз вижу девицу, чтобы в усах разбиралась!
- Это у нас семейное, - улыбнулась я.
– Сегодня много мужчин доверили свои бороды и головы моим рукам. Решайтесь!
- Ну, давайте попробуем, - мужчина хмыкнул. – Чудеса, да и только… Только смотри, ежели испортишь, я с твоего дядюшки три шкуры спущу!
И тут раздался надрывный голос Тимофея Яковлевича, который после долгого молчания решил запеть:"
"- Я надежды всей лишилс-я-я-я: Без надежды можно ль жи-и-ить? Если ж я страдать родился-я-я, Жизнь я властен прекрати-и-ить.
