На ткани виднелись следы штопки, а края были обтрепаны. Но зато она оказалась чистой, что для меня являлось самым главным.
Гроза застыла над городом, словно давая нам время закончить свои дела. Гром рокотал совсем рядом, но дождь не спешил поливать пыльные улицы дореволюционной Москвы.
Селиван принес воды, растопил печь, а мы с Акулиной занялись уборкой. Я выбрала себе комнату, рядом с которой можно было поселить Прасковью с Танечкой, и навела в ней хоть небольшой, но порядок. Вытерла пыль, вымыла окно и пол, сняла нуждающиеся в стирке шторы.
Матрас из конского волоса Селиван вытащил на улицу и отходил палкой, поднимая клубы пыли.
- Танечке нужно люльку купить, - сказала я, сидя на подоконнике. – Не стоит девочке с Прасковьей спать. Завтра на рынок отправимся. Заодно продукты купим и так, по мелочи.
Мне хотелось понять, сколько в моем распоряжении денег, но в этом нужно было хоть что-то соображать. Вытащив припрятанный кошель с экспроприированными средствами, я тупо уставилась на него, а потом спросила у Акулины:
- А какой цены продукты на рынке?
- Дак, смотря какие, - девушка присела рядом и тоже заглянула в кошель.
– Свинина восемь копеек за фунт, щуку семь копеек за фунт можно выторговать, а вот яйца дорого… две, а бывает пять копеек за штуку берут! Картоха очень дорогая. Летом две копейки за фунт, а зимой все семьдесят пять! Вы не переживайте, барышня, этих денежек нам месяца на три хватит.
А потом что? Конечно, есть еще часть наследства настоящей Елены, но брать его мне не хотелось.
Оно принадлежало Танечке.
- Ладно, что-нибудь придумаем, - я завязала кошель. – Сложа руки, сидеть не будем.
- До завтра еще как-то день пережить, - подала голос Прасковья. – Трактирной еды уж почти не осталось.
- Ничего, разживемся чем-нибудь, - я спрыгнула с подоконника и направилась к двери. – Сейчас приду.
Дождик уже начинал срываться с опустившегося на шпили церквей неба. Подул пронзительный ветер, неся на своих крыльях запах озона. Парикмахерская была открыта, и я вошла внутрь, предчувствуя, что дядюшка будет отпираться из последних сил.
У Тимофея Яковлевича был клиент. Грузный мужик с окладистой бородой сидел в дальнем кресле, завернутый в застиранную простыню. Мне с трудом удалось сдержать смех, глядя на дядюшку, у которого на голове красовалась повязка. Такие показывали в кино, когда у персонажа болело ухо. «Прием, прием! Профессор, конечно, лопух, но аппаратура при нем. Как слышно? Как слышно меня?».
