Пусть мне хотя бы огласят приговор! А? На какой срок настраиваться? А если в январе мороз под тридцать будет — я же тут околею!
Но ему никто не ответил. Владислав на миг подумал уж не глухонемой ли этот хмырь — вот так комедия! Но через секунду в голову ему пришла другая, куда более тревожная мысль: а что, если они как раз и хотят, чтобы он околел — как бездомный пес, как пьяный бомж. Ведь это удачное решение: ни на ком не будет вины за его смерть, ничьи руки не будут замараны кровью смотрящего России — он же сам помер, естественной смертью.
Никто не виноват!
И только сейчас Владислав понял суть хитроумного и подлого плана похитителей. Ну конечно, никто и не собирался его ни допрашивать, ни уговаривать. Он вообще был им не нужен. Сдохнет — ну и хрен с ним. Не сдохнет — ну и ладно, все равно будет торчать в этой яме до скончания века. Жив Варяг или умер — кого это волнует. Он просто исчез. Есть человек — есть проблема, нет человека — нет и проблемы… Да, они действуют как всегда, по старой привычке.
Но подобные мысли только распаляли в нем жажду жизни, бешеное стремление вырваться отсюда и покарать подлых предателей. И с утроенной силой он продолжал упрямо вгрызаться в окаменевший бетон, с радостью ощущая, как все глубже уходит острый стальной штырь…
Как— то утром Владислав проснулся от нестерпимого холода. Он лежал прямо на решетке, плотно укутавшись в грязное одеяло. Его знобило. Снизу шел едва ощутимый теплый воздушный поток.
Варяг подумал об уродливых стариках с испитыми лицами, которые зимой торчат в вестибюлях станций метро, греясь у решеток вентиляции. И впервые в жизни он подумал о них не с неприязнью, а с жалостью.
Рядом с ним на полу стояло ведро. Он даже не слышал как его спустили.
Схватившись рукой за пластиковую бутылку, он почувствовал, что вода там замерзла Нащупав в ведре кусок мяса и хлеб, Варяг понял, что и скудная пайка закаменела на морозе.
Что же там теперь — декабрь или, может быть, уже январь?"
"Зима! Он быстро опустошил ведро и, дождавшись, когда охранник поднимет его обратно и закроет засов, принялся за повседневный ритуал: сто приседаний и пятьдесят отжимов на руках. Потом, жадно поев, вооружился своим стальным орудием, которое за эти долгие недели уже изрядно стесалось, и принялся за работу.
Монотонные движения были заучены им до автоматизма — это помогало отвлечься.
