Шолохов. Незаконный

19-ю армию теперь возглавил генерал-лейтенант Лукин.

Проведя во второй половине сентября крупную перегруппировку войск, немцы предполагали, нанеся удары от Духовщины и Рославля на Вязьму, прорвать нашу оборону. Затем, окружив и уничтожив советские войска у Вязьмы, двинуть силы на открывшуюся Москву.

Немецкое командование сосредоточило на западном направлении огромные силы. К началу операции у немцев на Духовщине имелось превосходство в людях в три раза, в танках – в 1,7, в орудиях и миномётах – в 3,8 раза.

27 сентября директивой Ставки войскам Западного фронта предписали перейти к жёсткой обороне.

Ставка ожидала немецкого наступления вдоль дороги Смоленск – Вязьма – Москва, по магистрали. До сих пор немцы так и делали – двигались по магистралям, чтоб не терять темп. На их пути стояли 19-я армия и 16-я армия генерал-лейтенанта Константина Рокоссовского. Обе армии обороняли узкие рубежи по 25–35 километров. Соседние армии – по 100. И в этом был просчёт Ставки: в летних условиях немцы могли идти по просёлочным дорогам, а не наступать в лоб.

Утром 2 октября 1941 года основные силы группы армий «Центр» перешли в наступление. В первый же день операции противник прорвал оборону советских войск на духовщинском и рославльском направлениях и вклинился на глубину 15–30 километров. 6 октября советское командование отдало приказ об отходе, но организованный отвод войска в условиях жестоких боёв и частичной потери управления осуществить не удалось.

В те жуткие дни Шолохов был там. Мотался по линии фронта. Насмотрелся такого – что ни в какой очерк не вставишь никогда.

Он вспоминал, как 6-го случайно встретился с Бусыгиным: «Увидел я Сашу где-то около Вязьмы, немцы бомбили нас. Несколько наших редакционных машин стояли в берёзовой рощице. Самолёт противника их нащупал и разбил, раскрошил все машины. А моя уцелела…»

Всё это время, пока долбили с воздуха, они лежали неподалёку, под деревьями. Шолохов с детства ни одну молитву не забыл. Все теперь пригождались.

Бомбёжка ещё не закончилась, как Бусыгин закричал:

– Миша, мне срочно надо в политотдел дивизии! Добрось, прошу!

«Мы поехали.

Немецкие артиллеристы тут же взяли нас в “вилку”. Один снаряд разорвался впереди, другой позади. Ну, думаю, следующий снаряд наш. Гляжу на Бусыгина, а на его лице ни один мускул не дрогнул. Только кричит: “Врёшь – не возьмёшь, гадюка!” Проскочили мы простреливаемое место…»

На искомом перекрёстке остановились. Бусыгин вышел из машины, снял каску и говорит:

– Давай, Миша, попрощаемся.