Не является ли тогда сам этот Господь, используя более позднюю терминологию, не столько творцом Майи, сколько порождением Майи? Не исчезает ли Господь вместе с космосом, когда мы выходим за пределы космоса? Не существует ли единственная истинная реальность только за пределами всякого космоса? И не эту ли единственную истинную реальность нам должно познать и обрести, а отнюдь не Ум нашего ума, Чувство нашего чувства, Жизнь нашей жизни, Слово за нашей речью? И если мы должны шагнуть через все следствия к Причине, то не должны ли мы равным образом шагнуть и через Причину туда, где нет ни причины, ни следствия? Не является ли даже бессмертие, о котором говорят Веды и Упанишады, чем-то малозначимым, что должно превзойти и оставить? И не должны ли мы стремиться к совершенно Невыразимому, в котором смертность и бессмертие перестают что-либо значить?
Упанишада не ставит вопрос таким образом и в таких выражениях, что стало возможным лишь после того, как на передний план нашего мировоззрения выдвинулись нигилистический буддизм и ведантистский иллюзионизм, видоизменив язык и представления философии.
Но ей известно о существовании невыразимого Абсолюта, который есть совершеннейшая реальность и абсолютность Господа, как Господь есть абсолютность всего сущего в космосе. О Том она говорит далее единственно доступным для человеческого ума способом."
"Она дает следующий ответ на наш вопрос: То есть действительно Непознаваемое[24] , которое ни с чем нельзя соотнести[25] и о котором, соответственно, наш интеллект должен всегда хранить молчание.
Указание познать совершенно Непознаваемое будет лишено всякого смысла или практического значения. Нельзя сказать, что То есть Ничто, чистое Отрицание, но и нельзя описать его с помощью каких-либо доступных нашему уму, нашей речи и восприятию положительных характеристик; даже указать на него с их помощью невозможно. Нам ведомо лишь малое, и лишь в формы этого малого мы можем облекать наше знание.
Даже выйдя в запредельность к подлинной форме Брахмана, которая не является нашей вселенной, мы все равно сможем лишь указать, но не описать ее. И если мы считаем, что познали его совершенно, то тем самым обнаруживаем свое неведение; мы показываем, что действительно знаем ничтожно мало, не постигая даже того малого, что в принципе можем облечь в форму знания.
