Когда я касался руки женщины, тело словно пробивало электрическим током. Она поняла мое состояние и уложила сынишку спать. Раздеваясь, я запутался в одежде и свалился на пол, хотя был не пьяный.
Таня тихо смеялась. Мы легли, но у меня плохо получалось. Таня гладила шрамы и утешала, что завтра все будет нормально. На следующий день я продал трофейные часы, купил спирта, продуктов, а для Таниного сына — кусок повидла. Часы ценились высоко. Хотя продукты были дорогими, мне хватило на бутылку и еду. К Тане я ходил почти каждую ночь.
Однажды меня попытался задержать лейтенант, дежурный по КПП. Я отодвинул его в сторону, он достал пистолет. Я шел на него и видел, как у молодого дисциплинированного лейтенанта дрожали руки.
— Ты в немца хоть раз стрелял? — спросил я.
— Вернитесь назад!
— А я стрелял. И убивал. Я их взвод угробил и два танка сжег, а ты стволом машешь, руки трясутся.
Вмешался сержант, который сказал, что я один из тех, кто выполнял специальное задание в тылу и хожу вечерами к родственникам.
— Пусть идет, товарищ лейтенант, — убеждал его сержант. — Он под утро всегда возвращается. Да ему не сегодня завтра звание вернут, и снова на фронт.
Лейтенант от меня отстал. А я через несколько дней действительно получил свои «кубики». Нас готовили к отправке в прежние подразделения, где мы проходили службу. Мне было жаль Никона. Я знал, какая короткая жизнь у рядового пехотного взвода. До первой-второй атаки. В его семье уже погиб отец и старший брат. Кроме него, у матери остались три младшие дочери.
Никон оставался единственным мужиком в семье. Брать с собой в танк я его не хотел. В танкистах не слаще, чем в пехоте.
Федор Шевченко получил повышение и «шпалу» на петлицы, стал капитаном. Я попросил пристроить парня в ремонтную часть. Федор забрал его с собой. Когда прощались, Никон заплакал и сказал, что мать будет молиться за меня, и я обязательно выживу, но должен беречь ладанку со святыми мощами и крестиком. Мы обменялись адресами. Ни ладанки, ни крестика у меня уже не было.
В санбате мою порванную окровавленную гимнастерку порезали на тряпки. Я об этом не знал, потому что дня три провалялся с высокой температурой. А когда кинулся искать, было поздно.
Попрощался с остальными штрафниками, сходил напоследок к Тане. Она тоже плакала и звала после войны к себе.
— У меня дом, хозяйство. Хорошо жить будем. Ты мне и сыну по сердцу пришелся. Обещаешь прислать письмо?
— Обещаю, — искренне ответил я.
Юность беззаботна, как мотылек.
