Штрафники не кричали «Ура!»

Те огрызки, которые остались от «пятисотых» после прорыва с Лысой Горы, проще было бы смести метелкой в совок и высыпать в канаву. Но их бросили обратно в топку. Плавьтесь, парни. Ведь вы и так уже закалены прочнее, чем сталь бронебойных снарядов.

Выжившим даже не дали времени на то, чтобы принять пищу. Впрочем, начальство посчитало, что «пятисотые» достаточно сыты. Ведь батальон обновился почти на четыре пятых. Штрафников, которые выбрались из омута ночного боя, выживших под обстрелом собственной артиллерии, не набралось даже на роту.

Комбат вместе со штабом тоже нарвался на «равноправных союзников». В ночном бою он чудом выжил. Получил легкое сквозное ранение левой руки. Так, с рукой на перевязи, он и направился в штаб дивизии. У него был такой вид, будто он собирался перестрелять всех дивизионных штабных крыс. Еще бы, ведь, прорываясь от Лысой Горы, он почти полностью лишился собственного штаба, да еще потерял две трети своих офицеров — командиров рот и взводов."

"Единственное, что сохранилось от позавчерашнего 500-го батальона, — это его название.

Физиономии все новые. Много уголовников. Этих видно по повадкам и по нагловатым выражениям. Видимо, выметают на фронт остатки, залежавшиеся по темным углам. Знакомых лиц почти нет

Унтер-офицер, пригнавший пополнение, говорит, что всех штрафников-«стариков» равномерно распределят по ротам. Чтобы везде были опытные солдаты. И еще — из-за нехватки командиров. Дивизионное начальство не предполагало, что в батальоне случится такая убыль младшего офицерского звена.

О чем они, вообще, предполагали?

Как бы там ни было, пока в маршевом строю Отто шел вместе с Ульманом. Ганс неутомимо шагает вперед. Совсем не то что свежепригнанные штрафники. Вся уголовная спесь слетела с них уже после первого десятка километров. Майор задал слишком ускоренный темп марша. Тяжеловато приходилось даже бывалым. Что говорить о новоиспеченных «пятисотых».

Для Ганса, как и для Отто, эта изнурительная маршевая ходьба совсем не в тягость. Ноги уверенно двигают вперед и ни на шаг в сторону.

Зато язык уводит Ульмана из одного лирического отступления в другое. И все вокруг деревенской жратвы и прочих вкусностей. Он весь погрузился в воспоминания о кулинарных тонкостях, которыми владеет его матушка.

От этих живописных лирических отступлений у Отто урчит в животе. Он слышит, как плещутся у него внутри волны желудочного сока. Но и остановить монологи Ульмана он не в силах. Уж больно вкусно тот рассказывает.