Она смотрела то на цветы, то в глаза капитану Солодовникову. Тот стоял у двери навытяжку, в левой руке держа немецкую каску, заполненную цветущей калужницей.
– Это для меня? – наконец улыбнулась она и кивнула на цветок.
– Это? – Он посмотрел на калужницу так, как будто видел ее впервые и теперь мучительно соображал, откуда она взялась в его руках. – А, да, это для вас, Вера Ивановна. Примите, пожалуйста, так сказать, от чистого сердца. И в знак… Ну, неважно.
– Калужница! Уже зацвела! А мы сидим здесь и не видим, что весна уже наступила!
Она взяла каску и поставила ее на тумбочку, подперев какими-то коробочками, чтобы она не опрокинулась.
– И ваза подходящая.
– Из подручных, так сказать, материалов. Уж не обессудьте.
– Калужница! Я так люблю ее! Вы представить себе не можете, какой праздник вы внесли в этот скучный кабинет! Спасибо вам, Андрей Ильич.
Вот я и услышал все, что она думает обо мне, подумал капитан Солодовников. Если, конечно, ефрейтор Голованов прав. А он, скорее всего, прав. Душа его ликовала, как если бы в полосе его батальона наметился успех и роты уже входили в прорыв.
Теперь он не отрывался от прозрачно-желтых с зеленым отливом бутонов калужницы.
– Она еще не распустилась. – Он дотронулся пальцами до тугих зеленых шишечек бутонов.
– Ничего. Вот появится солнце… Я поставлю ее на подоконнике, где больше света. Для нее будет достаточно даже керосиновой лампы.
– Вера Ивановна! – встрепенулся он и в упор посмотрел на старшего лейтенанта медицинской службы и вдруг понял, что робеет.
Она вскинула глаза. Она тотчас все поняла. Она готова была броситься к нему, обнять его, этого растерянного человека, в благодарность за ту доброту и участие, которые он проявлял к ней все эти месяцы после того, что произошло во время неудачного наступления на Омельяновичи и Яровщину. Но зачем им это нужно? И ему, человеку семейному. И ей. Да и не время. Впереди наступление. Бои. Неизвестно, что с ними будет.
Вера Ивановна вздохнула, встряхнула головой и сказала:
– Хотите чаю?
Он тоже вздохнул и сказал:
– Хочу.
– И улыбнулся. Ему сразу стало легче.
Выпили чаю, и она вдруг сказала ему:
– В полку уже разговоры пошли. Вот так, Андрей Ильич, товарищ капитан.
Он пожал плечами. Он готов был говорить с ней о чем угодно, но только не об этом.
– Я к тому, что война, Андрей Ильич, неподходящее место для устройства личной жизни.
– А другого у нас с вами может и не быть. – И он повернулся к окну и долго смотрел на тугие желто-зеленые бутоны калужницы.
