Он тут же присел, схватился за живот и пополз было к дощатой будке уборной, прилепленной к хлеву, но младший лейтенант Акулич окликнул его на местном говоре, и тот, видать спутав его с кем-то, может, приняв за партизан, махнул рукой и распрямился. На голоса из дому вышла жена Василя, повела животом и встала рядом с мужем, давая понять непрошеным гостям, что никуда она его не пустит.
– Забирайте что хотите, хоть коня, хоть корову, а его не трогайте, – сказала она дрожащим от отчаяния голосом и обхватила мужа обеими руками.
– Он еще слабый. До леса не дойдет.
– Немцы или полицаи на хуторе есть? – спросил Акулич, пропустив мимо ушей бабьи причитания.
– Никого нет. Никого. – Рогуля бережно отстранил от себя жену, что-то ей тихо сказал, и она, часто и беспокойно оглядываясь, пошла к дому. Оттуда уже слышался детский плач. – Утром были. Свояченю, Аксинью, забрали и ушли. Ваши тоже были.
О Стрелке он на всякий случай умолчал.
Уже начало темнеть, и опушки за полем на востоке, где полчаса назад раскачивались над пашней розовые столбы мошкары, потонули в вязкой синеве.
А еще некоторое время спустя там ничего нельзя было уже разглядеть."
"Капитан Омельченко, принявший на себя командование объединенной группой, предупредил:
– Отдых – четыре часа. В два тридцать выступаем.
Выставили ближние и дальние посты и разошлись по дворам и сараям. Коноводы завели лошадей в дощатые шула, положили им вволю сена из хозяйских запасов. Наскоро поели сами. Открыли тушенку – по одной банке на двоих. Осмотрели оружие, зарылись в солому и захрапели смертным сном.
Первую смену постов Воронцов выставлял сам.
Когда возвращался, увидел во дворе Лиду. Та тоже пристально смотрела на него. Махнула рукой. Подошла, сказала:
– Ночевать приходи в дом. Я ужин приготовила. Будто знала, что вернетесь.
– Мои уже ужинают.
– Твои? Солдаты, что ли?
– Да, солдаты. Солдаты, подчиненные, товарищи. Моя фронтовая семья. Так у нас говорят.
– Семья? А женщины у вас есть?
– Есть и женщина. Санинструктор роты, старшина Веретеницына.
– Одна?
– Одна.
– Как же вы ее делите?
Воронцов усмехнулся, покачал головой. Характер Лиды он знал.
– А мы ее не делим. Она сама выбирает.
– Хорошо ей.
– Не знаю.
– Что, не попал в число избранных?
– Не попал.
– Бедненький. А ко мне сегодня придешь?
Воронцов вздохнул.
– Помнишь, как ты меня любил? – снова зашептала она, опахивая его своим теплом. – Помнишь, как нам было хорошо вместе? Никто нам тогда не смог помешать. Ни война, ни дядя Захар.
