Я удивился, когда увидел, что у них с собой были документы и телефоны.
— Вы что реально на боевые с документами и телефонами ходите?
— Да. А что такого?
— Ну попадет твой телефон или твои документы украинцам, и начнут они слать твоим родным твою голову отрезанную или выкуп просить. Это же элементарная забота о родных, не говоря уже про воинскую дисциплину.
— Да ладно… У вас в вашем «Вагнере» просто все строго через чур.
— Возможно, но я бы не хотел, чтобы моей матери или отцу названивали.
— Ой да мало ли на войне странностей.
Это же война.
— В смысле?
— Ну, прислали нам командира. Мужик лет пятьдесят. Мобилизованный капитан. Ну и, ек макарек, стали мы село одно брать… Атам церковь каменная с большой такой колокольней!
Для чего-то стал тянуть он руку к потолку, чтобы мы визуально представили себе эту колокольню.
— А на колокольне то ли камеры хохлячьи, то ли шо… Я-то, между прочим, тоже украинец, если шо. Но тут важно не путать украинцев с хохлами! Так вот… куда мы ни суемся, а нас глушат и глушат с минометов.
И, главное, дроны не летают, а они все знают. Ну ясно же, что на колокольне корректировщик или камеры. Делов-то: пару ПТУРов в нее всадить и сложить ее нахер! А этот нам: «Грех это большой!». А пацанов, сука, дожить не грех?!
Он смотрел на меня, наливаясь пунцовой злостью.
— А ты про телефоны беспокоишься… Эх бля….
Нашу дискуссию прервала медсестра и позвала меня на перевязку, во время которой я с интересом рассматривал свои раны. За несколько дней они стали чуть-чуть затягиваться и представляли собой анатомический срез от кожи до кости.
Донецкие пацаны постоянно ходили в магазинчик и приносили оттуда еду и напитки, которыми с удовольствием и щедростью делились со всеми в палате. Было приятно, с одной стороны, но хотелось сказать, чтобы они эти деньги лучше отправили домой, а не тратили тут непонятно на что.
— Костян, да ты угощайся, — говорили они и подсовывали шоколадку и другую нехитрую снедь.
— Спасибо, пацаны, я сыт.
На следующий день в госпиталь приехала какая-то блогерша — говорящая голова.
Нас собрали в актовом зале времен СССР и рассадили на мягкие неудобные кресла, прикрученные рядами к полу. На сцену выбежала красивая рафинированная девушка в военных штанах и, даже не поздоровавшись, стала отыгрывать номер, демонстрируя сопереживание. Смотреть на это было обидно, а слушать грустно. Я поднялся и медленно стал пробираться между рядами на выход. В дверях зала я натолкнулся на ее водителя или охранника.
