Люда чувствовала возникшее напряжение, но никак не ожидала этого вечера, когда муж не приехал, они с Леней оказались на даче одни, и разговор не клеился, и стало вдруг страшно неловко сидеть вот так в сумерках, вдвоем, и глупо молчать.
— Пойду спать, — первой поднялась она.
— Да еще только половина десятого! — удивился Леня.
— Устала. Спокойной ночи.
Люда понимала, что хочет сбежать от неизбежных объяснений, от его вопросительного взгляда и от собственных глупых страхов. Что будет, если он первым решится прервать это молчание? В своей комнате она поспешно разделась, нырнула с головой под одеяло и уже там, закрыв глаза, слушала, как в каждой клеточке напряженного тела оглушительно стучит ее собственное сердце.
Он поднимался наверх, Люда уловила шаги на лестнице. Комната его рядом, сейчас скрипнет дверь, и все кончится. Она скоро уснет, потому что очень устала. Это сердце так стучит под одеялом, это оно, а не Леня, который стоит возле двери в ее комнату. Ничего такого особенного не случилось, и незачем бежать к двери босиком, в одной ночной рубашке.
— Чего тебе?
— Можно войти?
Люда обессиленно посторонилась. Маленькая комнатка жарко натоплена двумя обогревателями, а ей отчего-то так знобко, что зубы стучат. Леня присел на кровать:
— Почему вы стоите?
Она опустилась рядом. Снова вспомнилось жаркое июньское солнце, рассыпавшиеся по полу абрикосы и детские Глебушкины глаза. Серые, в золотую крапинку. Он целовался точно так же и каждым своим жестом все время словно бы робко спрашивал: «А можно?» Она опомнилась, только почувствовав прикосновение к своей коже чего-то холодного, металлического.
— Что это?
На Ленечкиной шее висела очень широкая и литая золотая цепочка. Люда только сейчас обратила на нее внимание. Раньше этой цепочки не было.
— Мешает? Сейчас сниму, — поспешно сказал он.
— Подожди. — Она остановила его руку, расстегивающую замочек, и вдруг отодвинулась. Перевела дыхание, спросила: — Ты зачем пришел?
— Он же не приехал.
— Ну и что? Ты думаешь, я из-за него? Что я его боюсь, что ли?
— Ничего я не думаю! Я люблю вас, неужели не понятно?
Она растерялась и, не зная, что сказать, тронула пальцем золотую цепочку у него на шее:
— Ты стал себе такие дорогие вещи покупать?
— Подарили, — неохотно сказал Леня.
— Подарили? Кто?
Он не ответил, снова попытался неумело ее обнять. Но наваждение уже прошло, потому что не было ни прежней Милы, ни теплого июня, ни Глебушки.
