Сибирская Вандея
0 прочтений
На кой хрен, раз бога нет!
– Может, докажешь? – перебил Шухов.
– Конечно, докажу: если бы бог существовал, он большевиков не допустил бы к власти!
Общий хохот покрыл ответ Артамонова. Смеялись и капитаны, и комиссар. Даже Шухов смеялся.
Посмеявшись, Савельев сказал серьезно:
– Ваше заявление, товарищ Артамонов, мы рассмотрели. Поздравляю: вы приняты в группу сочувствующих РКП (б).
– Спасибо… Оправдаю доверие…
Комиссар попрощался с капитанами и направился в конторку.
Когда стемнело, в барак охраны к Лысову пришли Анемподист Седых и Конюхов.
– Ты, парень, на собрании размахнулся пудовкой… А есть она у тебя, пудовка-то?…
Гошка ответил, что надеялся взять вперед паек за следующий месяц или подзанять сухарей. Анемподист Харлампиевич не стерпел:
– Ну и дура, а еще чекист! Что государству дороже: твоя пудовка или твоя работа? А какой ты работник на голодное брюхо? Скажем, я: у нас с женой пятнадцать пудов запасено, я имею полное право два пуда государству пожертвовать, так и записал на себя два пуда, а тебе кто хлебца припас?…
Гошка потупился.
– Сейчас внесу половину, полпуда у меня найдется, а в получку – вторую половину!..
– Ох и чудило! А жрать? Жрать что будешь, спрашиваю?
– Пробьюсь… Не сдохну.
Председатель ячейки достал список жертвователей и вычеркнул Гошкину фамилию, а Седых, помусолив химический карандаш, против своей фамилии двойку переправил на тройку… Гошка охнул и помрачнел.
Конюхов заметил неопределенно:
– Даю взаймы! – предупредил Седых. – Приходи сегодня к нам ужинать. С женой познакомлю. Она у меня хорошая. Обязательно приходи, а пока мне еще на пароход сбегать надо…
– У тебя капитан свой в доску, – сказал Лысов, вспомнив Артамонова. – В сочувствующие вступил.
– Черт его знает, никак не разберу, кому Артамонов свой и кому сочувствует? Хитрый, сатана… Не раскусил я его.
– Кому – поп, кому – попадья, а тебе, выходит, Артамонов?… Ну-ну, совет да любовь.
Рабочий человек, член РКП (б), механик парохода «Братья Плотниковы», которым командовал капитан Артамонов, Анемподист Харлампиевич Седых был на десять лет младше брата Иннокентия. Давно порвал с деревней, сбрил крестьянскую бороду, а о религиозном прошлом вспоминал со смущением.
Веру у Анемподиста окончательно отбила империалистическая.