Сияющая цитадель

— Это увертка, любовь моя, и ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понять, что ты не права. Возможно, дэльфы и не были откровенны с нами до конца относительно своего предложения, но они не были и враждебны и ничем нам не угрожали.

— Э-э… лорд Вэнион, — деликатно вмешался Улаф. — Не думаю, чтобы хоть кто-то в мире, будучи в своем уме, стал угрожать Спархоку. Неразумно угрожать человеку, который держит в руке Беллиом, — и это, полагаю, понимают даже те, кто светится в темноте и превращает врагов в слизь одним прикосновением.

— Именно это я и имела в виду, Вэнион, — подхватила Сефрения. — Дэльфы побоялись напасть на нас из-за Беллиома. Это единственное, что может удержать их на расстоянии.

— Но они и так держались на расстоянии и не представляли для нас опасности. Почему ты хотела, чтобы Спархок убил их?

— Я их презираю! — прошипела она.

— Почему? Что плохого они тебе сделали?

— Они не имеют права на существование!

— Все имеют право на существование, даже осы и скорпионы. Ты сама столько лет втолковывала этот урок кровожадным пандионцам.

Что же заставило тебя переменить свои взгляды? — Сефрения отвернулась от него. — Пожалуйста, не упрямься. С тобой что-то не так, а твои беды — это мои беды. Давай вытащим твою проблему на свет и взглянем на нее вместе.

— НЕТ! — И она, круто развернувшись, ушла.

— У этой истории нет реальной основы, — говорил Итайн, когда они ехали по бесконечной пустыне, протянувшейся под пасмурным небом.

— Такие истории обычно самые лучшие, — заметил Телэн.

Итайн коротко улыбнулся.

— В тамульской культуре всегда существовало немало преданий о сияющих. Вначале это были обыкновенные страшные рассказы, но есть в тамульском характере черта, которая заставляет нас доводить все до крайностей. Примерно семьсот лет назад некий не слишком одаренный поэт решил переделать легенду. Вместо того, чтобы сосредоточиться на ужасе, исходящем от дэльфов, он предался сентиментам и углубился в их чувства. В дурных виршах он многословно оплакивал их одиночество и отверженность.

К несчастью, он обратился к пасторали, и к прочим его выходкам прибавилась слезливая сентиментальность этого жанра. Самым знаменитым его трудом стала длиннейшая поэма под названием «Ксадана». Ксадана была дэльфийской пастушкой, которая влюбилась в обыкновенного юношу, тоже пастуха. Поскольку они встречались при свете дня, все было прекрасно, но каждый вечер Ксадана вынуждена была скрываться, дабы не выдать возлюбленному своей истинной природы.