Да и собственные спортивные достижения Джорджа помогли бы открыть перед ним многие двери. И Брайан Хэтфилд считал, что его сынку непременно следует попасть в дискуссионную команду. Во-первых, это хорошая практика, а во-вторых, члены приемных комиссий юридических факультетов не упускали из виду подобных фактов в анкетах поступающих. Так Джордж стал поначалу полноправным членом команды, из которой в конце марта Джеку все же пришлось его исключить."
"А ведь еще зимой, когда они проводили тренировочные дебаты между участниками своей команды, Джордж сумел в полной мере проявить бойцовский характер.
Он превратился в мрачно одержимого спорщика, который с яростным напором умел защищать свои аргументы. И не важно, что именно становилось предметом обсуждения – легализация марихуаны, возвращение смертной казни как высшей меры наказания или истощение нефтяных недр страны. Вдобавок к неожиданному красноречию выяснилось, что Джордж не только оголтелый шовинист, но и совершеннейший оппортунист, которому в конечном счете все равно, на чьей он стороне, – а насколько знал Джек, это редкое качество ценилось даже среди самых искушенных мастеров дискуссий на высшем уровне.
Таланты хорошего полемиста и искусного политического авантюриста шли рука об руку. Главное – вовремя выложить на стол свои козыри и использовать шанс. А с этим у Джорджа все было в порядке.
Но вот беда: Джордж Хэтфилд заикался.
Прежде этот его недостаток никогда не проявлялся ни в классе, где Джордж неизменно оставался спокойным и даже равнодушным ко всему (независимо от того, выполнил он домашнее задание или нет), ни на стадионе Стовингтона, где судьба матчей решалась не разговорами, а иной раз тебя могли даже удалить с поля за излишнюю болтливость.
Заикание начинало давать о себе знать, только когда Джордж погружался в атмосферу ожесточенного спора.
И чем больше он распалялся, тем хуже шло дело. А уж если он чувствовал, что оппонент угодил в ловушку и нужен лишь последний меткий выстрел, чтобы добить его, знакомое некоторым охотникам нервное возбуждение словно воздвигало интеллектуальную стену между мозговыми центрами, отвечавшими за речь, и языком. Он часто просто бессловесно замирал, теряя отведенное ему время. На это невозможно было смотреть без сострадания.
