Сияние

Если Уллман реально настолько хорош, насколько себя выпячивает, и предъявит Элу ультиматум: или я, или он, – не заставит ли это Эла встать на его сторону? Он закрыл глаза и представил свой разговор с Уэнди. «Ты будешь поражена, детка, но я снова потерял работу. На этот раз мне пришлось немало потрудиться, чтобы съездить человеку по морде через кабель телефонной компании «Белл» длиной две тысячи миль, но я справился с этим блестяще».

Он открыл глаза и вытер рот носовым платком. Ему хотелось выпить. Дьявол! Ему просто необходимо было выпить.

Чуть ниже по улице находилось кафе, и у него было достаточно времени, чтобы пропустить бокальчик пивка. Всего один, чтобы привести мысли и чувства в порядок…

Но он лишь в бессилии крепче сцепил руки."

"Вопрос так и остался без ответа: зачем ему вообще понадобилось звонить Уллману? Номер отеля «Серф-сэнд» в Лодердейле был записан в небольшом блокнотике, лежавшем в офисе рядом с телефонным аппаратом и рацией. Там имелись телефоны водопроводчиков, плотников, стекольщиков, электриков и тому подобное.

Джек переписал номер на упаковку со спичками вскоре после того, как встал с постели тем утром, – желание позвонить Уллману уже тогда четко оформилось в его сознании. Да, но с какой целью? Однажды в период беспробудного пьянства Уэнди обвинила его в том, что, обладая явной склонностью к саморазрушению, он не имел смелости и присутствия духа довести стремление к смерти сразу и до конца. А потому находил множество способов, чтобы его медленно убивали другие, от чего страдал он сам и мучилась его семья. Неужели это правда? Неужели где-то в глубине души его испугала мысль, что именно в «Оверлуке» он получит возможность закончить пьесу и вообще собрать разбитую на куски жизнь в единое целое? Разве мог он до такой степени страшиться этого, чтобы самому все уничтожить? Нет, Боже милостивый, ведь так не должно быть! Не допусти этого. Молю!

Он снова смежил веки, и на темном экране его мысленного взора сразу же побежали образы: вот он сует руку в дыру крыши, чтобы вытащить наружу кусок гнилой изоляции, а потом чувствует острую боль, как от ожога, слышит собственный крик, разносящийся посреди окружающей тишины: Ах ты ж, сучье отродье, мать твою…

Потом память прокрутила другой эпизод, случившийся двумя годами ранее.

Он увидел, как на нетвердых ногах вошел домой в три часа утра, пьяный в дым. Повалился сначала на стол, а потом распластался по полу, громкой руганью разбудив спавшую на диване Уэнди.