Сияние

Телефон не работал уже восемь дней, и рация в кабинете Уллмана оставалась единственным средством связи с внешним миром.

Снег шел каждый день. Иногда это были легкие хлопья, чуть присыпавшие блестящий и крепкий снежный наст, а иногда начинался густой снегопад, и низкий вой ветра почти переходил в визгливый женский крик, от которого даже старый отель тревожно сотрясался и постанывал, пусть и был укутан мягким снежным одеялом. Ночью температура не поднималась выше десяти градусов, и хотя порой днем термометр у задней двери кухни мог показывать даже двадцать пять градусов[14], пронзительные порывы ветра не позволяли чувствовать себя на улице комфортно без шерстяной лыжной маски, натянутой на лицо.

Но стоило показаться солнцу, как все трое непременно выходили гулять, надев по два комплекта теплого белья и рукавицы поверх обычных перчаток. Прогулки сделались для них насущной необходимостью, и скоро отель был очерчен следами санных полозьев. Вариантов получалось множество: Дэнни сидит в санках – родители тянут; Дэнни сидит в санках и хохочет, пока Уэнди и Джек пытаются тянуть (санки легко бежали по слежавшемуся крепкому снегу, но их трудно было даже сдвинуть с места посреди глубокого мягкого и сухого сугроба); Дэнни в санях с мамой; мама в санях, а двое ее мужчин тянут, причем громко пыхтят при этом, притворно жалуясь, какая она тяжелая. На этих прогулках они много и весело смеялись, но их смех казался натянутым и несколько принужденным на фоне непрестанного громкого завывания не знавшего устали и жалости ветра. "

"Им встречались следы карибу, а однажды они увидели издали самих этих оленей – пять животных долго стояли неподвижно по другую сторону проволочного заграждения. Торрансы по очереди хватались за бинокль Джека, чтобы разглядеть их получше, но у Уэнди возникло при этом странное чувство нереальности происходившего: животные замерли, глубоко погрузив длинные ноги в покрывавший дорогу снег, и она как никогда отчетливо осознала, что до самой весны этот путь годился больше для карибу, чем для них самих.

Человек перестал быть всесильным и всемогущим в этих краях, и ей показалось, что карибу понимают это. Отложив бинокль в сторону, она промямлила что-то по поводу скорого обеда и ушла в кухню, где немного поплакала, стараясь избавиться от тщательно сдерживаемой в другое время грусти, которая порой овладевала ею и сдавливала сердце, словно большая и сильная чужая рука. Она думала о карибу.