Сильнее ветра 2. Горизонт свободы

Оставалось только надеяться, что его похоронят на отдельном куске земли и раз в месяц будут отмаливать и посыпать солью, чтобы не восстал.

– Про Алисию, Фостера и весь тот ненормальный заговор я ни черта не знал! – запальчиво защищался Мейс, хотя я даже не планировал нападать.

– А то, что он мой отец?

– Напрямую Виктор не говорил. Но сам подумай, зачем такому человеку, как Руис, следить за левым подростком? Несложно додумать. И вы похожи. Особенно это стало заметно с годами, – печально вздохнул Лотнер, а я всё никак не мог понять, где они рассмотрели эту «очевидную» похожесть.

 – Когда Виктора посадили, я нарадоваться не мог. Очень надеялся, что его пришьют в тюрьме и дело с концом. Но нет, он вышел и начал по новой отравлять нам жизнь. Честно, я думал, он пристрелит меня ещё год назад, но оказалось, моё убийство без должного шоу не вписывалось в его в масштабную схему наказаний.

– Виктор не собирался оставлять меня в тюрьме?"

"– Нет, – мрачно подтвердил мои домыслы Мейс. – Ты был прав, он запер тебя и обрубил все связи с внешним миром, чтобы ты почувствовал отчаяние.

Ещё после твоего провального боя я окончательно осознал, что мы никогда не избавимся от него. Только если уберём или посадим. Виктор – непростая фигура, и его убийство принесло бы нам много проблем. Пришлось бы бегать годами. Второй вариант мне нравился больше. Ты тогда был весь на нервах, и я опасался, что на эмоциях ты примешь неверное решение. Сам вытащить тебя я не смог бы, поэтому придумал план. Я был уверен, что, услышав его, ты остынешь и загоришься им так же, как я. Тебе не хватало цели, и я её нашёл.

Иногда мне казалось, что грёбаный Лотнер знает меня лучше, чем я сам.

– Почему ты не признался мне, пока Виктор был в тюрьме?

Мейс снова затеребил пальцами несчастный край одеяла.

– Боялся, что не простишь, – он сказал это так тихо, что я еле расслышал. – Наверное, это прозвучит ужасно, но лично для меня ничего не изменилось: ты – моя семья. Люди, которые меня усыновили, хорошо ко мне относились. Они мне по-своему дороги.

Но ты… Велл, мы столько вместе пережили, это невозможно перечеркнуть. Ничем. Я смотрел на себя в зеркало и повторял, что продал самого близкого человека за кусок хлеба, а затем вспоминал приют и находил оправдания.

Хитрожопый Белль знал, куда бить. Меня тронуло. Сильно. И я обязательно вытащу из него, что произошло в том чёртовом гадюшнике.

– Если бы Виктор не раскрыл тебя, ты признался бы?

– Нет.

Я знал, какой услышу ответ ещё до того, как он открыл рот.