– Питие винное уважал?
– Был грех. Но загулы его были скромны. И игр всяких денежных не вел.
– Значил копил деньги на что-то или кому-то долг отдавал большой.
– Ну… Господь его знает, как там все было. Одно ясно – надобно этого отрока не упустить. А то ведь упорхнет из гнезда и поминай как звали. Осторожен он больно и боязлив. Разумеет ясно, что краску за полную цену не продать в Туле. Нет ни у кого таких денег. Да если и были бы, то не дали.
– Значит он ведает, какая этой краске красная цена?
– Да.
– Еще интереснее… Пообщаться бы с ним.
Да с каленым железом поспрошать, что там за разбойничий вертеп его батя устроил…
– Отче, он ведь всего лишь отрок…
– Потому и поспрошать ныне, ибо если по весне его поверстают в поместные дворяне, то уже не подступишься без веской причины.
– А нужно ли? Покамест он нам одну пользу приносил. И краску эту сдал. И лампу дивную, но простую измыслил. А то, что хочет сотую долю, так в том дивного ничего нет, как и в том, что знает цену краски. Он ведь по Туле после гибели отца полдня бродил, с купцами беседовал.
Все выспрашивал их что, почем и в какую цену. Наверняка от них нахватался."
"– Как у него вообще хватило наглости спрашивать с Матери-церкви даже долю сотую?! – хмуро произнес митрополит. – Сопляк! Или не ведает, кому указывает?
– Он сказал, что или так, или никак. Лампу разобьет и более делать не станет. У него же поместье в разорении. Из людей только два холопа и остались. Если не доходец этот, то ему и выезжать не с чего станет.
– Дивлюсь я на твои слова, – покачал головой митрополит.
– Ты хоть понимаешь, какие это деньги?
– Нет, – честно ответил Афанасий.
– Если лампадка сия особливая светить станет как несколько свечей, то купить ее пожелают многие. Посему в год той сотой доли будет сотни рублей. Для простого поместного дворянина – огромные деньги! Не по Сеньке шапка!
– Так что же? Как с ним уговариваться?
– Пригрози гневом церковным за утаивание.
– А деньги?
– Предложи ему разом сто рублей. С него и этого будет довольно.
– Отче, – осторожно произнес Афанасий, – я гнев твой понимаю. Но Андрейка… он… он может и отказаться.
– Отказаться?! – вновь нахмурился митрополит.
– Нрав у него не прост. Он ныне в глуши со своими холопами зимует. В землях отца его. А там окрест на пару дней пешего пути татары опустошили все. Потому как обет он принял. Грозный обед. Встретиться со смертью лицом к лицу. Чай сей отрок не сильно испужается угроз. К тому же очаг он добрый себе поставил.
