Примерещится же!
— Тогда мне будет жрать нечего! — рявкнула я, окончательно приходя в себя, и — о чудо! — стальная хватка разжалась.
Времени я терять не стала: быстрее, пока не ушел. Хотя если уж начистоту — уйдет, и все из-за этого, этого…
А в следующий миг случилось второе чудо: воришка споткнулся и растянулся на мостовой. Я рванулась так, словно за мной изначальные твари гнались, и сиганула на спину едва начавшему подниматься вору. Тот снова потерял равновесие, со всего маху хлопнувшись о булыжники, взвыл.
Не укради он мою сумку, может, и посочувствовала бы, а так — только поскорее подхватила ее с мостовой, вцепилась обеими руками. Второй раз никто не выдернет, уже ученая.
Я слезла с поверженного вора — тот, кряхтя будто старик, перевернулся на спину и вставать не торопился. Я бы тоже не торопилась на его месте: колени разодрало до мяса и ладони, да и носом, кажется, приложился — кровь текла по усишкам. На миг мне стало его жаль: не от хорошей жизни сумки дергал, совсем не от хорошей.
Кто знает, не окажись я в приюте, тоже бы сейчас, наверное, на улице промышляла, если бы дожила до своих лет.
— Дать бы тебе, да мараться неохота, — пробурчала я и уже собралась уходить, как меня снова схватили — в этот раз за шиворот, тряхнув, как котенка.
— А ты куда собралась? Еще не оглядываясь, я знала, что это не тот красавчик. И голос другой: сиплый, дребезжащий. И воняет луком и пивом — а от того пахло какими-то горькими травами. Стражник? Так и есть.
Но чего он ко мне-то прицепился?
— То есть как это «куда»?
Лапища стражника потянулась к моей сумке, и я прижала свои пожитки к груди обеими руками. Дернулась, но ворот по-прежнему держали и ничего не вышло.
— Отдай по-хорошему, — предложил стражник.
— Еще чего!
— Сдается мне, не твоя это вещь. Одежонка на тебе дешевенькая, башмаки сбитые.
Не сбитые, а как следует разношенные! Зато не трут! И вообще: мои башмаки, какие хочу, такие и ношу!
— Не по деньгам она тебе.
Сдается мне, ворованное вы не поделили.
— Не вам мои деньги считать! — вскинулась я. — Сумку эту я честно купила в лавке Таннера…"
"Треть «подъемных» за нее отдала. Но одежда моя, хоть и видала виды, в починке пока не нуждалась, тем более что в университете придется носить форменный мундир, а вот сумка едва дышала. И то сказать — в той сумке меня саму подкинули к дверям приюта, за восемнадцать лет что угодно износится, не то что холстина.
