– Судишь, стало быть, так, будто царь всю Русь запугал гневом своим?
– Разве Русь не должна перед царем да перед богом страх иметь?
– А ты имеешь?
– Нешто я о двух головах? Только и страх разный бывает. Царя, по разумению моему, бояться должно, а врагов Руси – нет. А среди слуг твоих в камском крае и такие случаются, что гнева твоего меньше страшатся, нежели наскока татарского. Летось вот Соликамский воевода...
Правая бровь на лице царя задергалась и изогнулась дужкой, а глаз стал большим и остекленелым. Он прервал Строганова выкриком:
– Слыхал! – И сразу же подобие судорожной улыбки на мгновение мелькнуло в сведенной линии рта.
– Бояре мои жаловались, как ты его выпороть велел за то, что золото и оружие русское Махмет-Кулю со страху отдал. Но я тебя не осудил за сей дерзновенный шаг. Не наказал тебя, купца, поднявшего руку на государева слугу.
Выражение царского лица ежеминутно менялось, становилось то выжидающим, то напряженным, то хмурым.
Что-то вспомнив, он вдруг переспросил:
– Стало быть, беглые бояре возле тебя Руси пользу приносят? Чем? Дозволь полюбопытствовать?
– Верной службой Строгановым.
– Больно высоко себя ставишь.
– Чай, твоей волей, великий государь, род Строгановых на Каме поставлен. Неужли неправильно рассудил?
Царь отмахнулся.
– Погоди! Что-то голову жаром обнесло. Опять в ушах трезвон. Это у меня от розмыслов тревожных случается. Теперь чаще стало. Притомляюсь не по годам.
Царь переставил на шахматной доске несколько фигур, произнес в раздумье:
– Может, и не столь уж плохо, что ослушные бояре в камском крае хоронятся? Хуже, ежели за рубежи к ляхам да татарам переметываются.
Но ведь и от тебя до татар – рукой подать? Ужель никто из беглецов к Кучуму не перекинулся?
– Был такой. Только не боярин, а беглый опричник.
– Кто?
– Костромин Алешка.
Царь ударил по столу, и шахматные фигуры рассыпались.
– У татар он?
– Нет. Лонись с ордой на наши чусовские городки набег учинил. Мои люди разбили кочевников, а Костромина полонили.
– Сюда его доставь.
– Судил я его и утопил в Чусовой.
– Судишь изменников?
– И на это Строгановым воля тобою дана. В нашем роду любой грамоту твою, великий государь, дословно в памяти держит. И слыхивал я от отца, будто сам ты ему велел не знать милости к изменникам Руси.
Царь, не слушая Строганова, произносил будто про себя:"
"– Алешка Костромин! Кобель. Ворюга подлый. В опричнину напросился не затем, чтобы царю служить, а чтобы сподручнее было лапу в казну запустить.
