Иди, лови свое привидение по другим комнатам. Походишь так, и дурь из головы уйдет.
– Не шути ты со мной, Сусанна! Не до шуток мне. Ничего я понять не могу!
– Нечего и понимать. Просто надоело по-людски жить. Привычная демидовская дурь в башку ударила. Знать, скушно тебе смирять ее. Дай вот поругаюсь над беззащитной.
– Прости, Сусаннушка. Разом как-то...
– Да ведь уже слыхивала я эту песенку о Прокопе. В сыне родном и то изменника чуешь, боишься? Значит, и сам никому и ничему не верен. Спать бы лучше не мешал!
Демидов смиренно повернулся к двери.
– Да куда уж теперь, на ночь глядя? Оставайся. Уж так и быть.
Но Демидов, не прощаясь и не оборачиваясь, переступил порог, тихо притворил за собой дверь, даже плечом ее прижал и пошел по коридору тяжелой, медленной поступью. А Сусанна, проводив его взглядом, напряженно прислушивалась, нет ли шороха за стеной. Нет, тишина полная! Женщина глубоко перевела дух, погасила в ночнике свечу и утонула в подушках.
Демидов спустился на первый этаж, ощущая тяжесть во всем теле, но огромное облегчение на сердце.
Пришла уверенность, что повода для ревности нет, стало стыдно, что зря обидел Сусанну.
Вышел в парк. Остановился у колонн, слушая шелест берез, но сквозь этот осенний шорох различил будто шаги в аллее. Неужто опять мерещится, как давеча голоса в слуховой дыре? Нет, и в самом деле шаги! Чья-то тень... Он выступил вперед.
– Кто ходит?
Ответил голос сына.
– От бессонницы, что ли, бродишь, Прокоп?
– Как и ты, батюшка.
Полчаса назад Прокопий, при оглушительном стуке отцовских кулаков в дверь Сусанны, едва успел выскользнуть в потайную дверь.
По узкому ходу добрался до кладовой, в потемках наткнулся на мешки с мукой, ощупью вышел в санную завозню, оттуда во двор и парк. Сейчас, услышав отцов окрик, оцепенел было, но мгновенно овладел собой. Отец произнес доверительно:
– Меня осенний шелест листвы всегда тревожит, будто всегда он – к печали, к разлукам.
У Прокопия чуть дух не перехватило. Неужели отец что-то проведал? Случаен ли этот намек?
Акинфий положил на плечо сыну свою тяжелую руку.
– Давно бродишь?
– Всю круговую аллею не первый раз обхожу. Несколько верст отшагал, будто поверстные прогоны получаю.
– Поди, Настеньку забыть не можешь?
Прокопий перевел дух; разом отлегло от сердца. Нет, ничего он не заподозрил...
– Ласковая она, батюшка, была.
– Настоящая бабья ласковость слаще меду... Навек в нашей памяти остается. Пора тебе, сын, домой, в столицу.
