Я же пребывала в искреннем восхищении — а пусть кто-то попробует затащить почти девяносто кг моей вяло сопротивляющейся массы на шестой этаж без лифта. А вот Аметист Вольдемарович смог!"
"На чердаке, на удивление, не было никакой пыли, паутины и мрачных углов. Солнце весело заглядывало в круглые окошки под самой крышей, давая достаточно света, чтобы рассмотреть чистый деревянный пол, обшитые светлыми досками стены с картинами в резных рамах и разномастную старинную мебель, расставленную красивыми группками.
Чердак больше походил на зал музея, уж в этом я теперь разбиралась.
Меня сразу отпустило, и я начала весело вертеть головой во все стороны, радуясь, что чердак своим приятным видом подлечил мою фобию высоких мест.
Аметист Вольдемарович отдышался, поправил бабочку и опять превратился в виртуоза своего дела. Я же взирала на него с повышенной благосклонностью, радуясь, что еще две недели назад про себя одарила его званием стопроцентно настоящего мужчины. Которое он сегодня с блеском и подтвердил.
А полутораметровый настоящий мужчина, расправил плечи, будто став выше ростом, подхватил меня под руку и повел к первому экспонату — широкому креслу рядом с книжной этажеркой, набитой книгами в потрепанных переплетах.
— Этот чердак, Регина, немногим более ста лет назад, был местом, где Александр Гриневский, известный под псевдонимом Александр Грин, частенько проводил вечера. Иногда один, иногда с друзьями. Да и дамы навещали его в уюте этих стен. Регина, вы любите «Алые паруса»?
Получив согласный кивок, Аметист продолжил рассказ, переводя меня от картины к картине, от кресла с этажеркой к широкой тахте, на которой Грин с товарищами коротали ночи, когда были не в состоянии спуститься на пьяных ногах по лестнице, без риска сломать шею.
Я слушала, как обычно, завороженная журчанием его голоса и силой художественной передачи исторических фактов, добрую половину которых, уверена, Аметист сам же и выдумал.
Постепенно мы добрались до дальнего угла чердака.
Там было довольно сумеречно, но не мрачно. Наоборот, голубоватый полумрак приятно гармонировал с белой глухой стеной, у которой в ряд стояло три нарядных расписных шкафа — два по виду посудных, сейчас пустых. А третий — с глухими дверцами, похожий на одежный.
— Региночка, вы пока рассмотрите эти чудные буфеты и гардероб работы мастеров фламандской школы восемнадцатого века. А я, с вашего позволения, отлучусь на несколько минут.
