— Тимур!
Что с ней происходит? Что творится с ее телом? И почему вид его склоненной над ее грудью головы вызывает дикую потребность придвинуться плотнее, стереть даже намек на пространство в том месте, где ее промежность прижимается к его твердой длине?
Тимур сложил губы трубочкой, втянул сосок в рот, поглаживая внутри языком, а потом, осторожно сжав зубами вершину, покатал шариком «штанги» по зажатому комочку чувствительной плоти.
Это невозможно терпеть, но этого хочется еще и еще. На это так стыдно смотреть, но это держит сильнее, чем гипноз.
— Маленькая, я чувствую, какая ты горячая даже через одежду, — подбросил он повод для новой порции смущения. — Ты очень чувственная сладкая девочка. А теперь, — Тимур посмотрел на нее, снизу-вверх, разбивая последнюю видимость сопротивления, — вытряхни из головы стыд, правильные слова и повадки прилежной школьницы. Здесь и сейчас — мы друг для друга, а мир с его идиотскими правилами в другой Галактике и чихать на него.
Что бы ты ни сказала — тебе меня не удивить и не шокировать.
Она до боли, до непрошенных слез закусила губу, чувствуя, как что-то в ней неумолимо рушится, трещит по швам, горит под напором этого мужчины.
— Поцелуй меня еще раз, — попросила она, умирая — и воскресая вновь.
— Я тебя не целовал маленькая, не сейчас. В задницу стыд. Чего ты хочешь?
— Хочу твой язык, — она почти хныкала, почти стонала, все плотнее прижимаясь к его возбуждению. — Пожалуйста, сделай так еще раз.
— Не идеально, маленькая, но для начала хорошо, — «сжалился» он, обхватывая второй сосок губами.
Глава двадцатая: Тимур
Ее грудь на вкус как вишневый ликер и водка в одном стакане: убивает наповал. В ее соски хочется вцепиться зубами, сжать так сильно, чтобы она заныла, попросила пощады, стала податливой в его руках."
"Челюсть заболела от сдерживаемого желания, перед закрытыми глазами пульсировали неоновые фейерверки, а член болел от желания утонуть в горячей влажности.
Это похуже чем испытание на прочность, это просто адский ад, как тяжело, ведь все так близко и доступно: порвать к чертям собачьим все ее крохотные одежки, впиться пальцами в бедра и опустить на себя до звонкого шлепка.
И вдалбливаться в нее глубоко, жадно, до самого последнего миллиметра.
И он обязательно все это сделает, но в другой раз.
— Сегодня я весь твой, стесняшка. — Ох, как же Морковка одурительно краснеет.
