Сладкое лето

 — Ну что я могу сделать? Упасть на колени, вырвать сердце из груди, чтобы ты пронзила его кинжалом? Простишь ли ты после этого меня?

— Дело не в прощении… — мне хочется прикрыть глаза рукой от его взгляда, как от яркого солнца. Он сильный, светлый, и он невероятно живой. Очень хочется согреться рядом. Но мне нельзя. — Я не шучу и не шутила, когда говорила, что мне не нужны постоянные отношения. Меня устраивал краткий роман и твоя свадьба, у меня самой времени на развлечения только до сентября. Потом я улетаю в Барселону — там уже оплачен курс в кондитерской школе.

После окончания лучшим ученикам достается стажировка в ресторане. А я буду лучшей, даже не сомневайся. И останусь там работать. Нет никакого смысла обсуждать это. У нас слишком разное будущее.

Вот и все, вот и сказала.

Оперся на стойку двумя руками, по обе стороны от меня.

И молчал так долго, что мне самой стало неловко.

— Почему ты не сказала сразу? — очень тихо спросил он.

— А зачем? Ты сказал, что женишься, я подумала: отлично, не будет тяжелых разговоров.

Наступит осень — ты к невесте, я в Испанию. Там горячие знойные парни будут меня с большим удовольствием отвлекать от учебы. Счастливый конец. И даже свадьба.

Макс тряхнул головой, потер руками лицо.

— Ну… соглашусь. Но и я не лучше, как ты понимаешь.

— Мы так похожи, — нервно усмехнулся он.

— Но смотрим в разные стороны.

— Конечно. Ты на меня, а я на тебя.

В теплых глазах больше не сверкали искры, и от этого было больно.

И больно от того, что он стоял невыносимо близко, но я уже поставила точку.

Его близость невыносимо манила, но я не имела права даже на…

— Макс… — позвала я беззвучно, едва он отпустил мои губы на свободу.

— Ммм? — Он поцеловал меня в уголок рта.

— Ты слышал, о чем мы тут уже битый час беседуем?

— О чем? — спросил он отвлеченно, касаясь губами виска, скулы, ушной раковины.

— Я уезжаю. А у тебя кофейни. Мы расстаемся.

— Слышал… — шепнул он мне на ухо и продолжил, спускаясь вниз, к шее, дотрагиваясь кончиком горячего языка до тонкой кожи на ключице.

И возвращаясь обратно к губам, накрывая их очень нежным, но будоражащим ярким поцелуем.

Я не могу сопротивляться.

Сказать, что мы расстаемся — могу, сесть в самолет — могу, закрыть за ним дверь навсегда — могу.

Не целовать его — нет, не могу.

Это всего лишь поцелуи. Каждый из них может стать последним и потому каждый — целый мир, состоящий из жадной памяти, острого сожаления и неистовой горечи, рожденной из двух слишком сладких месяцев.