А после он поднял голову, и то, что в полумраке комнаты прежде виделось ему очередной грудой тряпья – оказалось навзничь упавшим в кресло женским телом, одетым в это самое тряпье. Распахнув глаза и рот в застывшем ужасе, женщина откинула голову на спинку кресла. А желтое лицо рассекали несколько черных потеков из раны в середине лба. Женщина, без сомнения, была мертва.
– Степан Егорыч!..
В комнату влетел полицейский и, тоже увидав труп, замолчал, забыв обо всем на свете.
Кошкину пришлось прикрикнуть:
– Что там?!
– Наверху, – сглотнув, отозвался подручный. – Она там живая – наверху!
Дверь в одну из комнат на втором этаже была чуть приоткрыта – достаточно для того, чтобы видеть, край основательной дубовой кровати с рваным пыльным балдахином и тонкое девичье запястье, привязанное к одной из стоек. Девушка уже не плакала, всхлипывала лишь изредка.
Никто из полицейских войти или хотя бы коснуться двери не решался.
Ждали команды. Оно и верно: черт его знает, кто может быть в той комнате, кроме девушки.
Кошкин, взвел курок нагана, переглянулся с подручными и осторожно, дулом револьвера, толкнул створку двери.
– Спокойно! Стрелять не вздумай, Кошкин! – тотчас прогремел из комнаты такой знакомый голос помощника полицмейстера Образцова.
В штатских рубахе и брюках, без форменного мундира, он сидел на крою той же кровати и ладонью зажимал девушке рот.
Впрочем, едва Кошкин вошел – отпустил ее немедля. Примирительно поднял руки. Только глазами стрельнул в сторону – на тумбу, где, возле таза с водой, лежал его собственный револьвер системы Вэбли.
– Ни с места! – гаркнул Кошкин, предупредив намерение начальника тот револьвер схватить.
Уверенней нацелил дуло нагана в грудь Образцова – и понятия не имел, что ему делать дальше…
Глава 16. Лиза
Люди, что смотрели за домом эти двадцать лет, были добры и бесконечно внимательны – и все же Лиза, никому уже не доверяя, поглядывала на них с опаской.
Алекс пошел на хитрость: назвался приятелем Льва Александровича, вручил управляющему письмо от батюшки, а Лизу, не моргнув глазом, представил своей молодой женой. Те поверили, конечно. Они и хозяина-то дома едва ли помнили в лицо, а о дочке его и подавно не знали.
