След лисицы на камнях

Но Яковлева так искательно улыбалась, была так трогательна в своих воспоминаниях об ушедшем, наверняка ложных, ибо откуда было взяться в ее жизни танцам и туфлям, что он ощутил нечто сродни – нет, не сочувствию, но глухой душевной боли при мысли о том, что она останется здесь одна и будет снова доверчиво ждать, пока кто-нибудь выйдет к ней из навсегда остановившихся часов. Макар не был ни жалостлив, ни сердоболен. Большинство хорошо знающих его людей считало Илюшина человеком бессердечным и черствым. Но он подошел к письменному столу, покрытому слоем пыли, выдвинул средний ящик и обнаружил старую тетрадь в бежевой картонной обложке, а рядом – открытый пенал.

Под тетрадью желтел толстый конверт альбомного формата, пухлый, явно набитый письмами или документами. Будь Макар в комнате один, он не преминул бы изучить его содержимое. Щепетильность того рода, которая запрещает читать чужие письма и просматривать дневники незнакомых людей, была ему абсолютно чужда: кошка не спрашивает, можно ли ей заглянуть в приоткрытую дверцу.

Он оторвал от пустой тетради обложку, взял карандаш и присел перед кроватью. Старуха протянула ему правую ногу с видом смущенным и одновременно величественным.

Нога была невообразимо грязна.

– Тазик есть у вас, Лариса Сергеевна? – спросил Илюшин, перестав удивляться самому себе и просто делая то, что казалось ему правильным.

Тазик оказался в бане.

Илюшин сходил в баню, принес два таза; вскипятил чайник и развел воду до теплой, набросав в каждый таз по пригоршне найденной в шкафу поваренной соли.

Старуха зажмурилась, втянула голову в плечи, как пригревшийся на солнце воробей. Пока Макар мыл ей ноги, натирая окаменевшие подошвы мочалкой, пока ополаскивал, пока сушил, она блаженно улыбалась. Лишь когда он щелкнул ножницами, приоткрыла один глаз.

– Мизинец на левой не трогай.

– Не буду, Лариса Сергеевна, – кротко согласился Макар.

Он подстриг твердые старческие ногти. Нашел в шкафу шерстяные носки, а в аптечке тальк. Посыпал пудрой эти слоновьи копыта, поставил правое на лист бумаги и старательно обвел карандашом. Яковлева следила за ним из-под полуприкрытых век.

– По полу у вас дует, – сказал Илюшин, закончив свое дело. – Носки наденем.

Яковлева и тут повиновалась беспрекословно. Происходящее явно доставляло ей удовольствие.