Направление Мазур выбрал верно – приятный запашок усиливался, распространяясь с легоньким ветерком.
– Птица, точно, – прошептал он. – Она в эту пору упитанная…
– Тс!
– Ага, сам вижу…
Далеко впереди меж деревьев мелькнуло ярко-алое пятно. И еще одно. Потом пятна замерли, больше не перемещались.
Мазур нагнулся к ее уху:
– Схоронись за тем кустиком и притворись пеньком. Я один пойду. Если что, свистну, подойдешь. Ни слова не говори, сиди с умным видом, но спину мне держи…
– А вдруг…
– Если «вдруг» – буду один справляться, – отрезал он.
– Ну, живо скройся!
Сделал два шага вперед, оглянулся и, не увидев ее за кустами, уверенно стал красться к неподвижным алым пятнам, от ствола к стволу, бесшумными перебежками, напоминавшими плавные балетные движения. Отклонился с курса, взяв левее, – чтобы подойти со стороны громадного поваленного ствола, замшелого, даже на вид трухлявого. Идеальное укрытие.
Опустился за ствол так, чтобы меж ним и сидящими вокруг костерка – кое в чем разбираются, развели из сухих сучьев, практически не дающих дыма, – был не только ствол, но и густые заросли краснотала.
Их было четверо – все в ярко-красных, чертовски мешковатых костюмах с капюшонами, предназначенных, надо думать, для людей гораздо более основательной комплекции. Костюмы крайне похожи на рыбацкие непромокаемые робы, неуместные в самом сердце континента, посреди тайги. Один поворачивает на импровизированном вертеле из длинного сучка и двух рогулек какую-то большую птицу, то ли глухаря, то ли тетерева, ощипанную кое-как, наспех, еще двое следят за ним так жадно, что с первого взгляда видно: голодны до крайности.
Четвертый сидит чуть поодаль, время от времени озирается, держит на коленях «Калашников» образца 1947 года, давно замененный в самых отдаленных гарнизонах более современными моделями. Уверенно держит, видно, что привык обращаться с этой штукой. Он тоже то и дело косится на дичину – а та уже почти готова, вон как жареным тянет…
Глядя на их охваченные голодным азартом лица, Мазур поневоле сглотнул бесшумно слюну.
Что интересно, все четверо были азиатами – раскосые глаза, густые черные волосы, суть желтоватые лица. Но – не местные. Не эвенки, уж за это-то Мазур мог поручиться. Сагайцы? Хакасы? Якуты?
Тянулись минуты, а четверка сидела на прежнем месте и в прежних позах, никого больше не появилось. Что за черт? Если не считать птицы на вертеле и автомата, при них не было ничего. Вообще ничего. Ни ружей, ни рюкзаков, ни даже шапок.
