— Приветствую вас, дорогой Игорь Андреевич, приветствую. Хоть и случай привёл вас опять сюда совсем не радостный. Видите, как обернулось? До чего вы докопались…
— Между прочим, не без вашего участия.
— Какое моё участие, — отмахнулся он. — Присаживайтесь.
Мурзин проковылял на своё место. И я совершенно автоматически спросил:
— Ну как здоровье? — И с опозданием понял, что спрашивать не стоило. Нога его беспокоила сильнее прежнего, это можно было заметить сразу.
— Ничего, спасибо, — ответил он.
Не очень весело. — Единственное утешение, что не конь. — Он похлопал по больной ноге: — С такой штукой на работе держат только людей…
Ещё я обратил внимание, что на затылке у Емельяна Захаровича серебрился едва заметный пушок. Обычно его голова была тщательно выбрита. Что это, усталость? Да, вид у Мурзина не очень бодрый…"
"— Поговаривали у нас на селе, — продолжал он, — но по-настоящему верю только официальным лицам. И страшно делается за людей, когда сталкиваешься с подобными фактами.
Ну и история… Ладно, такие случаи, как с Аней, может, особая статья, совсем из ряда вон. Но ведь эрозия души начинается с мелочей. Зять, к примеру, холодильник покупал. Стоит в магазине несколько штук. У одного дверца не так хорошо закрывается, у другого стенка чуток поцарапана, у третьего ещё что-то. За пятёрку продавец выдал холодильник без задоринки. Почему так? Или ещё. Были мы в Москве с директором соседнего совхоза. Немолодой он человек, а в столице впервые.
Пошли обедать в ресторан. У него авоська с какой-то безделицей, которой цена грош. Но просят сдать в гардероб. Он сдал. Обратно выходим, я жду его. Взял он свою авоську, выходим. Смотрю, смущённый. Спрашиваю: «Что случилось?» А он мне: «Недаром говорят, всюду деньги, деньги». А что оказалось.
Забирает он свою сеточку, гардеробщик намекает, дескать, чаевые надобно. Он спрашивает, сколько. «Сколько не жалко». И мой знакомый отваливает трёшницу.
И гардеробщик взял как ни в чем не бывало. Эх, вспоминаю свою молодость. Первые комсомольцы, коммуния, субботники… Бесплатно такую работу делали, за которую сейчас и урочные и сверхурочные, и премиальные платят. А рвачей и словом били, и… — он показал внушительный кулак, помолчал, погладил пятернёй свой лысый череп. — Да, совесть на хозрасчёт не поставишь. Верно я говорю? — И о чем-то печально задумался.
Таким грустным я его никогда не видел.
