Послышался веселый смех, неуверенно всхлипнул баян, и тотчас звонко плеснулся сильный женский голос:
В тихой роще, у ручья, целовалась с милым я,
И никто на белом свете мне, девчонке, не судья!
Несколько девичьих голосов дружно подхватили,
Ой-люли, ой-люли, у меня, Марины,
Губы алы от любви, словно от малины…
Голоса прозвучали так задористо и звонко, что, когда они неожиданно смолкли, Антону показалось, будто где-то у озера откликнулось эхо. Не отрывая взгляда от шахматной доски, Чернышев улыбнулся и сказал:
– Марина Зорькина.
– Звезда колхозной самодеятельности? – спросил Антон.
– Заведующая птицефермой. Красавица наша. Голос, что у Людмилы Зыкиной. На всех фестивалях первые места берет, – Чернышев переставил на шахматной доске коня. – К слову, бывшая любовь тракториста Витьки Столбова, а сейчас всех женихов отшивает.
– Почему?
– Еще до Витьки произошло у нее что-то. Кажется, нарвалась в молодости на непорядочность и до сих пор переживает.
– Сколько ж ей лет?
– Твоего возраста. Быть может, чуток постарше.
– Рано отчаиваться.
– Да она и не отчаивается. Только вот ухажеров не подпускает к себе, будто обет дала.
Чернышев пошел ферзем. Антон – пешкой. Чернышев ответил ходом слона.
– А ведь Юрка Резкин мальчишкой ломал ногу, – вдруг сказал он. – С лошади упал. Помнится, и зуб тогда выбил.
Антон оторвал взгляд от шахматной доски.
– Я же говорил…
– Неужели он?… – Чернышев сделал очередной ход и тихо добавил:
– Вы проиграли, следователь.
– Почему проиграл? – не понял Антон.
– Вам мат.
Ворочаясь в постели, Антон никак не мог заснуть – слишком много накопилось за день впечатлений. За стенкой, покашливая, о чем-то переговаривался с Екатериной Григорьевной Чернышев – видимо, и к нему не шел сон.
Молодежь у клуба стала расходиться. Баян и девичьи голоса приблизились к дому Чернышева. Антон прислушался.
День пролетел, месяц прошел – время растаяло.
Значит, и мной на берегу что-то оставлено…
Пела Зорькина, как и прежде, уверенно и сильно, только Антону показалось, что теперь в ее голосе сквозит тоска.
Кто же ты есть, как тебя звать?
Что ж ты скрываешься?…
Песня удалилась и затихла, а в памяти Антона, как на «заевшей» пластинке, все звучали одни и те же слова: «Кто же ты есть, как тебя звать? Что ж ты скрываешься?».
За стенкой громче, чем обычно, кашлянул Чернышев. Скрипнули половицы.
– Не спишь, Антон? Понимаешь, услышал сейчас песню и вспомнил: несколько лет назад переписывалась Марина Зорькина с каким-то женихом-заочником.
