Ему так хотелось, чтобы ей было хорошо!
Но ведь и Рим строился не один день! Ульвхедин старался быть нежным и внимательным к этому маленькому существу, что так доверчиво отдалось в его руки. И природа взяла свое! Он познал взаимность! Счастье переполняло его… Он потерял сознание.
Элиса вбежала в салон сама не своя от радости. Отозвала Виллему в сторонку и возбужденно зашептала:
— Фру Виллему, знаете что?
— Нет, а что?
— Мы снова сделали это, — прошептала девушка тихо-тихо, чтобы никто не услышал. — И мне совсем не было больно! Это просто чудесно! О, как здорово!
— Так оно и есть на самом деле, — улыбнулась Виллему.
Не осадить ли Элису за бестактность? Нет, не надо. Сегодня особый день. День Элисы. — Он был нежен с тобой?
Девушка смущенно фыркнула:
— Ну, не совсем. Зато он сказал, что ему со мной хорошо! Фру Виллему, знаете, он так изменился!
В дверях стоял Ульвхедин. Гордый и непонятный.
Все застыли в ожидании.
Не обращая на них ни малейшего внимания он прошел к колыбели. Малыш спал.
Если б Ульвхедин задумал сделать что-нибудь дурное, на защиту ребенка стали бы все, кто находился в тот момент в салоне.
Отец нежно потрепал спящего мальчика по щеке. Оглянувшись, внимательно осмотрел всех. Взгляд остановился на Виллему. Кошачьи глаза смотрели на нее с каким-то странным и непонятным выражением. Что это было? Сожаление? Грусть? Мечты?
Нет, вряд ли Ульвхедин был способен на это.
Медленно, так, будто каждый шаг давался ему с трудом, он подошел к женщине. Посмотрел ей прямо в глаза, словно меряясь силами.
Потом закрыл глаза и тяжело вздохнул. Опустившись перед ней на колени, спрятал лицо в ладони.
— Сделай из меня Тенгеля Доброго! — устало произнес гигант.
Вскрикнув от удивления, Виллему стала около него на колени, отняла руки от лица:
— С удовольствием! Дорогой мой, конечно же! Спасибо тебе!
— А мой сундучок? — спросил Никлас, стоя за спиной Виллему.
Ульвхедин словно очнулся от кошмара:
— Это может подождать. Я взял его с собой, но… Это сейчас неважно.
— Что же важно для тебя сейчас? — тихо спросил Андреас.
Ульвхедин показал глазами сначала на колыбель, потом на Элису:
— Он. И она. И эта проклятая чертова баба, что заставила меня думать! — он показал на Виллему.
Ему хотелось еще что-то сказать. О душе, о чувстве единства с семьей, о своей тоске. Но выразить эти чувства словами было для Ульвхедина слишком сложно.
Виллему то ли плакала, то ли смеялась. И тут они впервые увидели, как Ульвхедин улыбается.
