Ее выдали замуж очень рано, за жестокого, глупого и завистливого человека. Почти сразу она родила мою старшую сестру и оказалась в ловушке. Потом, спустя долгих пять лет, мама познакомилась с папой. Они влюбились, и отцу пришлось с боем вырывать ее из лап бывшего мужа. Маму отпустили, но прокляли. Можно верить в цыганские проклятия, можно смеяться над ними, но так получается, что всем троим ее детям любовь и личное счастье даются с боем.
Или не даются вовсе.
Когда Платон возвращается в квартиру, я уже спокойна. Чуть поплакала, правда, но взяла себя в руки и даже нанесла тональник, чтобы освежить лицо.
Ситуация повторяется точь-в-точь как с Тимуром.
Сейчас Смолин скажет, что родители из него все соки выжали. Сколько нервов, как он устал. И я пойму, что виновата. Предложу взять паузу первая. Потому что иначе он будет психовать и срываться на мне."
"Платон заносит покупки и отправляется руки мыть. Молча. Вернувшись на кухню, усаживается за стол и нервно хватает вилку. Я смотрю на него в каком-то убийственном, парализующем язык замешательстве.
Такого даже с Тимом не было, а ради него я когда-то рискнула всем — отдала девственность, став по цыганским законам испорченной.
Пытаюсь открыть рот и не могу. К своему ужасу, понимаю, что за каких-то четыре дня привыкла к этому странному засранцу. Привыкла так, что любуюсь тем, как он ест.
Господи.
Платон тем временем сметает с хлебом остывший омлет.
— Очень вкусно, малыш. Спасибо тебе огромное, — говорит чуть рассеянно.
Почему-то кажется, что вкуса он не чувствовал.
— Может, возьмем паузу? — решаюсь я.
Он так же рассеянно отставляет тарелку. Потом застывает и резко вскидывает глаза. Прищуривается и злобно сверлит взглядом.
— Надоел? — выпаливает так, будто камень бросает.
— В смысле надоел? — кидаю в ответ дерзко.
— В смысле какую, блядь, еще паузу?
Смотрим друг на друга. Я поднимаюсь, чтобы убрать со стола. Платон рявкает:
— Сядь.
Посмотрите, какой абьюзер! Но слушаюсь. Хочет сидеть перед крошками — на здоровье. Скрещиваю на груди руки.
— Мы опоздаем на работу, ты слишком долго говорил с отцом. Помнишь, что у тебя выступление перед Красноярском и Москвой?
Быстро моргаю, потому что накатывает слабость. Я становлюсь уязвимой.
— Эй. Ты чего, ревешь, что ли? — бурчит Платон недружелюбно. — Иди-ка сюда. — Не хочу.
Тогда он поднимается, тянет за руку, к себе на колени усаживает и начинает жалеть. Как-то все не слишком по плану, и я настороженно помалкиваю.
Этот придурочный целует меня в плечо.
