– А мне, пожайлуста, самых горьких, – тут же попросил Коленька. – Правда, что офицеры только горькие пьют? Я когда вырасту, стану офицером!
– И мне горьких! – захныкала Люба. – Я тоже хочу в офицеры.
– Тебя не возьмут! – возразил Сашенька. – Ты девчонка!
– Это сейчас! А когда вырасту, стану мальчишкой! – заявила Любочка.
– Когда выластешь, ты станешь бабой! – опроверг ее Сашенька.
– Это ты станешь бабой! – тут же обиделась девочка.
– Эй, малышня, не ссорьтесь! – покровительственно заявил Коленька и встал между младшими, уже готовыми кинуться в драку.
Тоннер, не отрываясь, смотрел на него. Раньше Коленька, как и остальные дети, казался ему похожим на мать. Белокурые волосы, круглое лицо. Но сегодня Илья Андреевич заметил, что у Марии Ивановны и остальных детей глаза серые, а у мальчика – карие, носы у всех вздернутые, а у него – длинный и тонкий. И Коленькина манера говорить, выставляя вперед руку, показалась Илье Андреевичу знакомой.
На кого-то он очень похож! Вспомнить бы, на кого…
– Дети! Мыть руки и в столовую! – приказал месье Дюпре.
– А суп сегодня челепаховый? – уточнил Сашенька у матери.
– Черепаховый! – улыбнулась она.
– Черепаховый из капусты или черепаховый из гороха? – спросил со смешком Коленька.
– Из свеклы!
– Ула! – закричал Сашенька и первый кинулся из комнаты, за ним побежали и остальные.
– Хорошие у вас детишки! – заметил Тоннер.
– Сама не нарадуюсь! – застенчиво улыбнулась Мария Ивановна.
– А Коленька похож на отца?
– Очень! Только Бобиковы все черноволосые, а Коленька – в меня, белобрысик.
– Спасибо за чай!
– Вам спасибо!
– Увы, не за что! Мне безумно жаль, что ничем не смог помочь. А не знаете, к кому Надежда Сафоновна ездила проверять надежные сведения?
– Нет! Но, может, Нил, слуга ее, знает?
Старичка-лакея Тоннер нашел в спальне. Тело уже прикрыли простыней, в изголовье горели свечки.
Нил сначала отнекивался, но когда Илья Андреевич сам назвал имя человека, к которому ездила в это роковое утро Надежда Сафоновна, разрыдался и кивком подтвердил.
Яхонтов жил на Петербургской стороне, в собственном доме, который Шнейдера поразил. Каменный, на высоком фундаменте, двухэтажный, а внутри – и картины, и гобелены, и фарфор горками, мебель вся гамбсовская, а люстра в гостиной из хрусталя.
– Беда, Петр Кузьмич! – с порога огорошил хозяина Шнейдер.
